Она его поцеловала. Потом

Вячеслав Суриков
редактор отдела культура журнала «Эксперт»
28 сентября 2015, 00:00

«Новая опера» открыла сезон премьерой «Саломеи» Рихарда Штрауса

Для того чтобы поставить эту оперу, нужно иметь известную долю дерзости и оркестр как минимум из 80 музыкантов (и это компромиссный вариант, на который согласился еще сам Рихард Штраус, первоначально рассчитывая на оркестр из 120 человек). У «Новой оперы» нашлось и то и другое. За постановку взялась режиссер Екатерина Одегова, для которой «Саломея» стала дебютом на большой сцене. Именно ей пришлось решать в числе прочих невероятную по сложности задачу — постановку кульминационного «Танца семи покрывал», в котором Саломея обольщает Ирода, и тот соглашается исполнить любое ее пожелание. С одной стороны, может ли это шокировать и без того пресыщенного эротикой зрителя? С другой — где взять исполнительницу, обладающую исключительными талантами сразу в двух видах искусств: пении и танце? Как правило, приходится исходить из данных, которыми обладает певица. С учетом той доли условности, которая принята в современном театре, а тем более в театре оперном, попытка после исполнения сложнейшей партии еще и станцевать нечто, что должно ошеломить царя Ирода, а вместе с ним и публику, выглядела бы даже странно.

Художник-постановщик спектакля Этель Иошпа поместила героев оперы в черно-желтое пространство, разделенное сверху донизу огромным стволом бенгальского фикуса, корни которого, по словам самой Этель, должны ассоциироваться с «напряженными мышцами человека, кишащими змеями, вьющимися волосами» и символизируют «пуповину, некое женское начало». В результате жесткая графика декораций и костюмов оказалась столь выразительной, что сценическому действию ничего не оставалось, кроме как подстроиться под этот графический стиль. Видно, что Екатерина Одегова пыталась его нащупать и найти пластическое решение образов, которое вписывалось бы в это сценическое пространство. Но либо решения все же не нашлось, либо исполнители партий слишком хорошо помнят, что они в первую очередь артисты оперного театра и для них куда важнее правильно спеть, нежели воспроизводить некий пластический рисунок. Единственный, кому удалось выйти за пределы амплуа оперного певца и всерьез бросить вызов артистам театра драмы, — исполнитель партии царя Ирода Андрей Попов. В какой-то момент в его игре и пении начинает сквозить неподдельное отчаяние, видно, что его герой осознает неизбежность краха столь тщательно выстроенной им империи.

Тем не менее режиссерский замысел считывается со всей очевидностью. Екатерина Одегова поставила спектакль о всепоглощающей, не останавливающейся ни перед чем страсти. Любовь и ненависть Саломеи к Иоканану питаются из одного источника. Ее поцелуй отрубленной головы выглядит как интимный любовный жест, а фразу, которую пропевает Саломея: «Вкус крови на твоих губах — это вкус любви», имеет смысл трактовать почти буквально. Любовь Саломеи к Иоканану подразумевает неизбежность трагического конца. Перед нашими глазами разворачивается история, аналогичная той, которая через несколько сотен лет произошла в художественном пространстве Вероны и которую мы знаем в интерпретации Шекспира. Уже четыреста лет зрители смотрят «Ромео и Джульетту» в тайной надежде, что влюбленные однажды будут спасены, и боятся признаться себе в том, что к смерти их влечет сама любовь. Она столь сильна, что выталкивает их из этого мира. Саломея просит смерти Иоканана не потому, что он ей отказал, а потому, что она и в самом деле жаждет любой ценой поцеловать «губы, которые подобны алой ленте, обвивающей башню из слоновой кости».

«Танец семи покрывал» предстает в глазах публики скорее как сцена бытового инцеста с элементами эротического насилия. Саломея, до сих пор являющаяся перед зрителем в желтом платье-балахоне, который был бы вполне допустим и на учительнице начальных классов, наконец с помощью царя Ирода от него избавляется и остается в обнажающем плечи не слишком коротком вечернем платье. Вот вам, собственно, и «семь покрывал». Но музыка тем не менее остается музыкой. В ней заключено все: и смерть, и любовь. Благодаря музыке излишняя, казалось бы, статичность постановки становится ее преимуществом, позволяя воображению дорисовывать недостающие визуальные образы. Музыкальному руководителю постановки Яну Латаму-Кёнигу удалось воплотить величественный замысел одного из последних титанов мировой музыки с присущей ему безупречностью.