Как важно идти, не закрывая глаз

Культура
Москва, 18.01.2016
«Эксперт» №3 (971)
Два романа: «Обитель» Захара Прилепина и «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной — должны перевернуть наше представление об истории тридцатых годов. Прощение возможно и даже уже случилось. Нас простили «равнодушные к собственной судьбе».

Литература — это овеществленное время. Чтение воздействует на человека примерно так же, как и эхо в горном лесу: стоит крикнуть «ау» и начинаешь понимать: ты находишься внутри чего-то большего — времени, пространства, истории. Книги, написанные сегодня, эхом отражаются в написанных вчера. Так рождается чувство размера, масштаба большого времени. И тогда уже можно различить свойства голоса, который изменяется в зависимости от склона и той точки пути, в которой мы крикнули свое «ау».

Два романа, «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной и «Обитель» Захара Прилепина, вышли почти одновременно: в 2014-м. Оба написаны так, что эхо от них, похоже, будет долгим. Первыми откликнулись Солженицын и Шаламов, потом прокатился отзвук Серебряного века и наконец низким басом отозвалась русская классика. А значит, оба романа вписались в российский культурный пейзаж. Что, конечно, хорошо, но ничего удивительного в этом нет: да, появились две хорошие книжки, которые точно будут читать потомки. Странность в другом: оба романа написаны на тему, которая в общем массиве российской культуры всегда занимала место особое и заповедное. ГУЛАГ и человек в ГУЛАГе описаны так, что тема уже давно казалась исчерпанной. Вершина достигнута. Более того, она была такой высокой и такой готически напряженной, что долгие годы тему ГУЛАГа литература вообще обходила стороной. Все, сказанное о лагерях, вызывало такую боль, такой страх, что возвращаться туда не хотелось. Мы все-таки еще живы, мы хотим жить и дальше — говорило наше этическое чутье и заставляло предпочесть Солженицыну «Географ глобус пропил». Все-таки только красота спасет мир — шептало чутье эстетическое и побуждало выбрать Пушкина. Солженицын и Шаламов оставались вершинами, но такими, на которые не хотелось восходить. Они распахали чудовищный ужас лагерей и предъявили его миру: смотрите, что вы сделали. Но, разоблачив насилие, они и сами стали насилием. Они говорили с читателем голосом обвинения. С гениальной беспощадностью авторы помещали читателя на подмостки ужаса и заставляли играть обе роли сразу — и палача, и жертвы, ибо других ролей в том спектакле не было. Не было в нем и аристотелевского катарсиса. Эти книги никогда не предполагали высокого очищения духа, которое рождается из преодоления трагического содержания совершенством формы. Они обещали лишь неизбывность покаяния, которое некому было ни принять, ни разрешить. А значит, никто не предполагал и прощения.

Как писать об ужасе? Как изобразить мрак насилия и при этом остаться на территории искусства? Культура экспериментирует с этой темой со времен Библии. Наверное, лучше всего это получилось у Данте. Он поверил Аристотелю и поставил между читателем и ужасом плотину метафоры и совершенного стиха. И в результате добился отпущения грехов. Солженицын пошел по другому пути. Между ужасом лагерей и читателем он не поставил ничего. В результате его проза никого не щадит. Мир Солженицына — особый вид физиологического реализма, мир тотального греха. С этим миром невозможно с

У партнеров

    «Эксперт»
    №3 (971) 18 января 2016
    Кризис: Экономика тонет в фарисействе
    Содержание:
    Экономика тонет в фарисействе

    Для выхода из кризиса нужна программа прямого действия, отвечающая на непосредственные потребности хозяйства. Эта программа должна носить именно политический характер и быть предельно краткой

    Реклама