Писатель на руинах империи

Культура
Москва, 18.01.2016
«Эксперт» №3 (971)
Дмитрий Глуховский относится к тем редким писателям, которым удалось собственными силами добиться внимания массовой читательской аудитории. Оказавшись незваным гостем в кругу топовых авторов, он не изменил однажды избранной им стратегии, которая предусматривает в том числе расширение его персональной сферы интеллектуального влияния на весь мир

Дмитрий Глуховский — автор одного из самых популярных отечественных литературных произведений, написанных в жанре постапокалиптики. Его роман «Метро 2033», вышедший десять лет назад, породил литературную волну, захлестнувшую отечественную фантастику второй половины нулевых. Опубликованная в середине прошлого года заключительная книга трилогии — «Метро 2035» получила премию Ozon.ru Online Awards в номинации «Лучшая художественная книга». Начиная с июня прошлого года продано 115 тыс. экземпляров этого романа. В Польше, где книги Дмитрия Глуховского также пользуются популярностью, «Метро 2035» вышло в ноябре тиражом 60 тыс. экземпляров и поднялось до второго места в списке бестселлеров. «Метро 2033» было продано здесь тиражом в 300 тыс. экземпляров. Совокупный польский тираж всех книг серии — более полумиллиона. «Эксперт» поговорил с Дмитрием Глуховским о том месте, которое занимает фантастика в современном книжном мире, и той модели поведения, которой должен следовать современный русский писатель.

— Почему вы обратились к жанру постапокалиптики?

—Это очень личная история. Роман «Метро 2033», который запустил меня как автора, придумывался мной еще в старших классах школы, в тот самый период, когда Союз рухнул, и мы все в одночасье оказались на его руинах — и прожили на этих руинах целое десятилетие. Мне хотелось передать это ощущение: еще совсем недавно жил в стране, которая была сверхдержавой, грозившей всему миру, незыблемой империей, попиравшей половину земного шара, государством с тщательно продуманной мифологией, обладающим узнаваемым стилем в изобразительным искусстве, литературе, кинематографе, архитектуре, — и вдруг этот монолит распадается, цивилизационные ценности отменяются, а идеология уничтожается. И это при том, что, на мой взгляд, история дореволюционной России так и не стала частью нашей культуры, мы не имеем никакого отношения к царской России, чтобы там ни говорили. Русская национальная идентичность была переплавлена в идентичность советскую. Для меня не имеют значения такие праздники, как Пасха и Рождество, я праздную Новый год и День Победы, я хомо советикус, как, думаю, и вы, как и большинство людей, которые направляют нашу социальную, экономическую и культурную жизнь. Будучи подростком, я обожал гулять по ВДНХ, когда-то иллюстрировавшей собой советскую идею в абсолюте, это мое любимое место в Москве, с его псевдоантичными храмами во славу советских богов плодородия, производительности труда, с пантеоном пионеров-героев. Я стал свидетелем того как несколько лет спустя после развала Советского Союза ВДНХ оказалась в запустении, будучи захваченной, как Рим варварами, торговцами шубами, медом и вибраторами. Эта романтика распада и заброшенности оказалась мне тогда очень близка. Писать я начинал, опираясь на эти ощущения. Я думаю, что эта атмосфера как раз больше всего и ценится моими читателями.

— Как вы можете объяснить интерес американской читательской аудитории к жанру антиутопии?

— В Америке постпапокалиптика как раз непопулярн

У партнеров

    «Эксперт»
    №3 (971) 18 января 2016
    Кризис: Экономика тонет в фарисействе
    Содержание:
    Экономика тонет в фарисействе

    Для выхода из кризиса нужна программа прямого действия, отвечающая на непосредственные потребности хозяйства. Эта программа должна носить именно политический характер и быть предельно краткой

    Реклама