Писатель на руинах империи

Вячеслав Суриков
редактор отдела культура журнала «Эксперт»
18 января 2016, 00:00

Дмитрий Глуховский относится к тем редким писателям, которым удалось собственными силами добиться внимания массовой читательской аудитории. Оказавшись незваным гостем в кругу топовых авторов, он не изменил однажды избранной им стратегии, которая предусматривает в том числе расширение его персональной сферы интеллектуального влияния на весь мир

Дмитрий Глуховский — автор одного из самых популярных отечественных литературных произведений, написанных в жанре постапокалиптики. Его роман «Метро 2033», вышедший десять лет назад, породил литературную волну, захлестнувшую отечественную фантастику второй половины нулевых. Опубликованная в середине прошлого года заключительная книга трилогии — «Метро 2035» получила премию Ozon.ru Online Awards в номинации «Лучшая художественная книга». Начиная с июня прошлого года продано 115 тыс. экземпляров этого романа. В Польше, где книги Дмитрия Глуховского также пользуются популярностью, «Метро 2035» вышло в ноябре тиражом 60 тыс. экземпляров и поднялось до второго места в списке бестселлеров. «Метро 2033» было продано здесь тиражом в 300 тыс. экземпляров. Совокупный польский тираж всех книг серии — более полумиллиона. «Эксперт» поговорил с Дмитрием Глуховским о том месте, которое занимает фантастика в современном книжном мире, и той модели поведения, которой должен следовать современный русский писатель.

— Почему вы обратились к жанру постапокалиптики?

—Это очень личная история. Роман «Метро 2033», который запустил меня как автора, придумывался мной еще в старших классах школы, в тот самый период, когда Союз рухнул, и мы все в одночасье оказались на его руинах — и прожили на этих руинах целое десятилетие. Мне хотелось передать это ощущение: еще совсем недавно жил в стране, которая была сверхдержавой, грозившей всему миру, незыблемой империей, попиравшей половину земного шара, государством с тщательно продуманной мифологией, обладающим узнаваемым стилем в изобразительным искусстве, литературе, кинематографе, архитектуре, — и вдруг этот монолит распадается, цивилизационные ценности отменяются, а идеология уничтожается. И это при том, что, на мой взгляд, история дореволюционной России так и не стала частью нашей культуры, мы не имеем никакого отношения к царской России, чтобы там ни говорили. Русская национальная идентичность была переплавлена в идентичность советскую. Для меня не имеют значения такие праздники, как Пасха и Рождество, я праздную Новый год и День Победы, я хомо советикус, как, думаю, и вы, как и большинство людей, которые направляют нашу социальную, экономическую и культурную жизнь. Будучи подростком, я обожал гулять по ВДНХ, когда-то иллюстрировавшей собой советскую идею в абсолюте, это мое любимое место в Москве, с его псевдоантичными храмами во славу советских богов плодородия, производительности труда, с пантеоном пионеров-героев. Я стал свидетелем того как несколько лет спустя после развала Советского Союза ВДНХ оказалась в запустении, будучи захваченной, как Рим варварами, торговцами шубами, медом и вибраторами. Эта романтика распада и заброшенности оказалась мне тогда очень близка. Писать я начинал, опираясь на эти ощущения. Я думаю, что эта атмосфера как раз больше всего и ценится моими читателями.

— Как вы можете объяснить интерес американской читательской аудитории к жанру антиутопии?

— В Америке постпапокалиптика как раз непопулярна. Там любят истории про зомби, то есть сюжеты о расчеловечивании, и сюжеты, элементом которых является лицензия на убийство: «У тебя был сосед, ты его всегда ненавидел, но ты жил в стране, где все вопросы решаются только через суд. Теперь твой сосед — зомби, и ты можешь отрезать ему голову бензопилой» — цивилизация очень обременительна. Еще в Америке популярны истории для подростков, в которых описывается тоталитарное общество, где молодой герой или еще чаще — героиня начинают действовать, чтобы свергнуть диктат. Мне кажется, это связано с тем, что американские подростки не видят для себя возможности встроиться в действующую социальную систему либо им не нравится та модель встраивания, которая предлагается обществом: учись десять лет, бери кредиты и плати по ним. Трудность процесса самореализации заставляет их искать революционные пути восхождения наверх: если система не позволяет тебе добиться того, что ты хочешь, значит, ее нужно демонтировать. Это еще накладывается и на ощущение, что мы живем в обществе тотального контроля, что повсюду расставлены следящие за тобой видеокамеры, что все, что мы пишем, затем читается и фильтруется. Ты пишешь своей девушке письмо в Gmail, а тебя потом начинают бомбить рекламой по ключевым словам, упомянутым тобой в тексте. Хорошо, это роботы, которые не понимают, о чем ты писал, они просто заваливают тебя рекламой чего угодно: апельсинового сока, презервативов… Но я не хочу, чтобы роботы это анализировали. Никто этого не хочет. Подростковый возраст — это период, когда личность восстает против какого-либо контроля. Так возникают истории про восстание против системы. Но массового спроса на разрушенный мир в Штатах нет. Американцы любят смотреть, как мир рушится, и намного реже потом пытаются выжить на его обломках.

— Как вы оцениваете то место, которое сейчас занимает жанр фантастики в современном книжном мире?

— С точки зрения рынка фантастика находится на спаде. В магазинных рейтингах из десяти книг фантастических будет максимум две. В этом жанре не так много имен, за исключением Лукьяненко, которые могут взять и выгнать с первых позиций Акунина, Устинову или Маринину. Женщины-детективщицы оккупировали первые места в чартах, плюс биографии, плюс переводная литература. С точки зрения литературной критики фантастика — это гетто, презренный жанр. Хотя, как многие ходят в «Макдоналдс», что позволить себе guilty pleasure — порочные удовольствия, так же взрослые люди читают подростковую фантастику, не признаваясь в этом никому. Частично в этом виноваты сами фантасты и издатели. У фантастики есть много лояльных к этому жанру читателей. Их целая армия. Они совершенно нетребовательны к стилю изложения и психологической проработке персонажей, им важен сюжет, приключения или какой-то эмоциональный посыл. И если ты как автор развлекаешь людей, то от тебя больше ничего не требуется — ты можешь писать трэш, который будет издаваться и покупаться. Если же ты пишешь мэйнстрим, то издаться намного сложнее. При этом, если ты пишешь мэйнстрим, то начинаешь с тиража в тысячу, а если пишешь фантастику, то начинаешь с тиража в пять тысяч, потому что всегда есть пять тысяч человек, которые купят книгу, написанную в жанре фантастики, — не важно каким автором, неважной каким языком. Именно читатели формируют поток книг с таким низким качеством. В числе писателей-фантастов есть хорошие авторы, но большинство из них пишут невзыскательные тексты, что не отменяет их способности развлекать читателя. Они умеют удержать его своим сюжетом. Они выдают то, что публика требует. Мне лично фантастика становится скучной. Возможно, мои следующие книги не будут фантастическими. Я себя как фантаст исчерпываю. Мне хочется избавиться от сюжетных костылей и мифических допущений. Но к этому надо прийти.

— Как бы вы описали модель поведения современного писателя? Должен ли он быть еще кем-то, кроме того, кто производит тексты?

— Я человек, выросший на Пелевине. Я начал его читать в четырнадцать. И для меня новая русская литература ассоциировалась именно с его именем. Пелевин очень тщательно выстраивает свой медиаобраз, минимизировав свои контакты с журналистами. И в этом случае его непубличность и есть суперпубличность. У меня на стратегию подобного рода не хватило терпения. Я бы не смог так долго притворяться. Мне ничего не оставалось делать, как стать самим собой. Я отказался даже думать о том, за кем из авторов лучше всего следовать, и нашел для себя оптимальное соотношения публичности и непубличности. Меня практически никто не знает в лицо. Те фотографии, которые запускаются в публичное пространство, они, как правило, постановочные и ничего обо мне не говорят. Мне не нужна физическая узнаваемость. Для меня как автора это бесполезно. Я не «торгую таблом», я не веду какие-нибудь вечеринки, я человек, который претендует на производство смыслов, который рассказывает какие-то истории, и мне нужно, чтобы люди обсуждали мои размышления, а не мою личную жизнь. Я не хочу, чтобы ко мне лезли в постель, фотографировали с какими-то девушками, подсчитывали, сколько у меня детей, говорили о том, в каких муках они рождались, присутствовал ли я на родах, держал ли жену за руку. Мне кажется, что пишущий автор, стремясь к власти над умами — а в России любой писатель стремится к тому, чтобы быть оракулом, — любой поэт хочет быть больше, чем поэтом. И мы видим пример нескольких современных авторов, которые очень хотят быть оракулами, которых хлебом не корми, дай повластвовать над умами, за что их тоже нельзя осуждать. Конечно, такой автор должен не только производить литературные высказывания, но и публицистикой заниматься. Так было всегда.

— Способствует ли медийная активность автора росту продаж его произведений?

— По моему личному опыту — нет. Чтобы книга стала бестселлером, надо говорить не о писателе, предметом обсуждения должна быть книга. Можно даже не знать ее автора. Просто в какой-то момент книга попадает в нерв и становится спонтанным бестселлером. Она вдруг резонирует с настроениями, которые существуют в умах. Книга становится явлением. Она превращается в элемент социальной актуальности. Вы приходите на работу, и в курилке коллега вам говорит, что прочел офигенную книгу. Вы это слышите сначала от него, потом еще от кого-то, и тогда понимаете: чтобы оставаться на одной волне с обществом, вам тоже нужно эту книгу прочесть. Вы ее читаете, и если она вдруг оказывается хорошей, то вы тоже, в свою очередь, начинаете заражать других людей желанием ее прочитать. К примеру, если вы являетесь поклонником Михаила Веллера как автора, то читаете его книги. Михаил Веллер — прекрасный оратор, эрудированный человек, может говорить на любую тему как с либеральных, так и с имперских позиций. Но если вы увидели его в «Воскресном шоу Владимира Соловьева», то у вас не возникает желание немедленно пойти и купить его книгу. Однако если вам скажут: «Михаил Веллер написал потрясающую вещь, и если вы ее не читали, то вы не жили» — только тогда вам захочется как можно скорее ее заполучить. Прямая публичность не конвертируется в коммерческий успех. А способов дополнительного заработка у писателя никаких нет. Может быть, позовут вести радиопрограмму, но богачом от этого вы не станете. Возможна экранизация, но здесь тоже нужна история, потому что кинематографисты оценивают сюжет: он должен быть дешевым в производстве и при этом обладать разрывным эмоциональным потенциалом.


Я оценивал издательский мир как пораженный атеросклерозом, где все ниши заняты, и понимал, что мне нужно взломать эту систему всеми доступными способами. Теперь я вызываю у всех образованных людей скепсис и легкое отвращение, но если бы я не был таким наглым, то ждал бы признания до седин


— Книжный рынок так устроен, что на нем есть узких круг топовых авторов, которые собирает всю кассу, а остальные перебиваются крохами с барского стола. Это естественная ситуация или это проблемы книжного маркетинга?

— Мне не кажется, что издательский маркетинг эффективен. Обычно он очень кондовый. У крупных издательств десятки и сотни авторов. Авторы, как любые творческие люди, очень закомплексованы. У них чудовищные проблемы с самооценкой: она либо занижена, либо завышена. Каждый из них требует к себе повышенного внимания, каждый тянет на себя лоскутное одеяло пресс-службы и отдела маркетинга и требует, чтобы именно его книга стала событием месяца, сезона, года и так далее. А перед ним сидят замученные девочки, изрядно поостывшие и давно потерявшие былой романтический задор, связанный со всем, что относится к области литературы, уже вкусившие правды жизни и изрядно насмотревшиеся на этих сумасшедших авторов. Я никогда не рассчитывал на издательский маркетинг. Я всегда знал, что это верная дорога в братскую могилу, и потому распространял свои тексты самостоятельно. Я оценивал издательский мир как пораженный атеросклерозом, где все ниши заняты, и понимал, что мне нужно взломать эту систему всеми доступными способами. Теперь я вызываю у всех образованных людей скепсис и легкое отвращение, но если бы я не был таким наглым, то ждал бы признания до седин. Я продолжаю идти той же дорогой, которую я для себя когда-то избрал, — предоставление бесплатного контента с помощью новейших технологических платформ. Можно бросить в воду камень, и от него разойдутся круги по воде на несколько метров, а можно — бетонный блок, и тогда волновой эффект будет куда более впечатляющим. Моя задача — бросить бетонный блок.

 zzzzzzzzzzzzzzm2.jpg

— Какую модель монетизации литературных произведений вы считаете оптимальной?

— Литература — это игра в казино. В 2007 году у меня был крупный выигрыш. Но не надо думать, что за выигрышем подобного рода обязательно последует еще один. Не надо фабриковать свои книги, заниматься их инжинирингом, чтобы они лучше продавались. Это приводит к тому, что ты создаешь продукт вместо того, чтобы создавать произведение. Люди ищут настоящего эмоционального приключения. Если ты занимаешься фабрикацией вещей, то ты занимаешься фабрикацией вещей, которые бездушны, механистичны, которые, в конце концов, предназначены для того, чтобы обманывать людей. Поэтому я не стремлюсь к производству трех наименований в год. У меня может выйти книга раз в два или три года. Завершение трилогии «Метро» я написал шесть лет спустя после выхода второй книги и десять лет спустя после выхода первой, потому что у меня появилась мысль о том, как можно это сделать. В нашей стране есть более очевидные и популярные способы заработать деньги, чем литература. Но я понимаю, с чем связан этот вопрос. Писатель, претендующий на то, чтобы быть оракулом, не может быть телесным и не имеет права на гедонические интересы. Как только он начинает зарабатывать, появляется конфликт между материальными интересами и его общественной ролью — ролью человека, которому позволено задавать те вопросы, которые всем остальным задавать в силу разных причин не принято. В истории русской литературы были такие писатели Тургенев и Толстой, которые могли совмещать состоятельность с мыслями о судьбах родины. Но в большей степени true (настоящий. — «Эксперт») русский писатель — Платонов, чем Набоков, и в большей степени true русский писатель Достоевский, чем Толстой. Люди, которые видели дно жизни, преследовались, угнетались, бросали вызов системе, — это в большей степени русские писатели, нежели писатели, благоденствующие и познавшие жизнь только с ее выигрышных сторон. Но стоит ли мне только поэтому все отринуть и начать жить в ящике или нахамить Путину и отправиться жить в Краснокаменск — это сложный вопрос.

— К чему вы стремитесь?

— Я считаю, что уже состоялся как автор, и теперь ращу свою читательскую аудиторию. Я не являюсь чьим-либо проектом. На момент выхода «Метро 2033» была пиар-компания, которая тогда же и закончилась. С тех пор я нахожусь в свободном плавании. У меня нет ни промоутера, ни продюсера. Есть издательство, которое выпускает мои книги, но я занимаюсь собою сам. Я хочу, чтобы меня читал весь мир. Сначала вся Россия, потом весь мир. Я к этому иду семимильными шагами. Моя стратегия такова: я беру мысли людей, которые мне важны, которые меня занимают, облекаю в максимально интересную форму, не обязательно легкую для восприятия, но увлекательную. Это сродни генетической инженерии, биологическому терроризму. Моя задача — заразить вас какой-либо идеей. Я человек, который обладает иномаркой, дачей и квартирой. В отличие от каких-то других людей я не нуждаюсь в яхте и частном самолете. Это мне кажется обременением. Если брать какие-то материальные достижения, то я уже достиг всего, что мне нужно. Дальше я буду тратить лишние деньги на путешествия. Я не собираюсь зарабатывать все больше и больше денег на книгах. Книги для меня — это возможность высказывания.

— И захвата мира?

— И захвата мира. Если уж быть до конца откровенным, то у меня есть компьютерные игры по книгам. Есть экранизации. Я не умру от голода, даже если перестану писать.