Урок одного поколения

Вера Краснова
редактор отдела компаний и менеджмента журнала «Эксперт»
18 января 2016, 00:00

Выставка «Моя история. 1914–1945. От великих потрясений к Великой Победе» воссоединила разорванную историческую ткань XX века с помощью идеи национального интереса

Павел Кузенков, научный руководитель выставки: «Мы хотели показать, что успехи России начинаются там, где она видит свои национальные интересы, а поражения — там, где эти интересы размываются»

Исцеление истории — так можно описать глубокий и полезный эффект от прошедшей в ноябре в московском Манеже выставки «Моя история. 1914–1945. От великих потрясений к Великой Победе». Посетители покидали экспозицию с новым для себя чувством, что у них как у нации, оказывается, есть не вялое «многофакторное» нечто, называющееся отечественной историей, а монолитная опора. Крепость конструкции неожиданно придала ленинско-сталинская эпоха, представшая в виде органичного ее звена. А все благодаря тому, что к отечественной истории применили универсальный критерий оценки — национальный интерес.

При этом никто не отменял страшной статистики жертв режима — напротив, она была приведена на стендах крупным планом: от 8 до 15 млн умерших от пуль, голода и болезней в гражданскую войну (жертв тогда никто не считал), 4 млн осужденных «за особо опасные преступления» в 1921–1953 годах, из них около 800 тыс. расстреляно (и это только по официальным данным). Особо отметим, что выставка эта церковная*, а Русская православная церковь едва ли не больше всех пострадала от репрессий: только духовенства было расстреляно 111 тыс. человек, жертв же из мирян подсчитать невозможно, в последние 20 лет прославлено более 1700 святых новомучеников — но это лишь капля в море невинно убиенных.

Да и сама советская власть — мы все это помним — только и делала, что открещивалась от какого бы то ни было родства со своими предшественниками в понимании хода истории, а значит, и интересов нации, оправдывая тем самым слом национального кода, случившийся в 1917 году.

В чем же тут дело? За разъяснениями мы обратились к главному редактору выставки доценту МГУ Павлу Кузенкову.

*Мультимедийная выставка «Моя история. 1914–1945. От великих потрясений к Великой Победе» — третий по счету проект после выставок «Моя история. Романовы» (2013) и «Моя история. Рюриковичи» (2014), организованный по благословению святейшего патриарха Кирилла и под руководством епископа Егорьевского Тихона (Шевкунова).

Поворот от космополитического проекта к национальному в середине 30-х годов включал воспитание молодежи на примере великих предков zzzzzzzzzzzzzzzzu2.jpg
Поворот от космополитического проекта к национальному в середине 30-х годов включал воспитание молодежи на примере великих предков

— Павел Владимирович, не наваждение ли это было: во время посещения выставки все время росло ощущение фундаментальной преемственности отечественной истории XX века, вытесняя из сознания привычную картину распада связи времен?

— Для нас в этом и заключалась главная цель, и было главное открытие. Честно говоря, в начале работы над экспозицией не очень-то верилось в то, что можно связать эти два периода нашей истории — царский и советский. Ведь мы привыкли считать их «антиподами». Но для того чтобы обнаружить их органичную связь, оказалось достаточным непредвзято отнестись к известным фактам. Именно так ставилась задача: посмотреть на первую половину XX века, как будто мы впервые в жизни узнаем историю России в мире. И мы увидели, что узловые точки этого периода находятся совсем не там, где их принято видеть. Например — 1914 год, начало великого передела мира. Именно здесь коренятся те процессы, которые приведут и в Февраль, и в Октябрь 1917-го. И именно эта дата была взята нами в качестве начальной. Другой важнейший узел — середина тридцатых годов, разворот на 180 градусов в советской идеологии. При внешнем сохранении кумиров большевизма фактически происходит контрреволюция, замаскировать которую призван культ Ленина. Кстати, это прекрасно понял Троцкий, который с этого времени без устали обличает сталинизм за предательство «дела Ильича». Одна из главных задач Сталина с этого момента — купировать остатки идеологии Коминтерна и выстроить СССР как самодостаточное государство.  

— А я думала, что поворотным стал курс на индустриализацию, на возвращение к царской программе модернизации промышленности и, фактически, воссоздание экономической базы новой «империи».

— Индустриализация начинается раньше, но без особых успехов. Поначалу ставка делается на «левацкие» методы ведения хозяйства, в духе военного коммунизма. Они приводят к определенным результатам, но и издержки огромны. Тогда возникает «правый уклон»: предлагается вернуться к принципам традиционной экономики, финансово стимулировать труд. В конце концов Сталин выбирает нечто среднее — оставляет и командные методы, и государственный капитализм. Это, конечно, уже не НЭП, но деньги играют важную роль. При этом в условиях международной блокады в СССР выстраивается, по сути, замкнутая экономика. Начинается строительство «социализма в отдельно взятой стране» — что, в общем-то, противоречит марксизму. Ведь главной идеей и Маркса, и Ленина была именно всемирная пролетарская революция. Не случайно на гербе СССР красовался земной шар…

В 1921-1953 годах в СССР более 4 млн человек было признано особо опасными государственными преступниками, и каждый пятый из них был расстрелян zzzzzzzzzzzzzzzzu_g1.jpg
В 1921-1953 годах в СССР более 4 млн человек было признано особо опасными государственными преступниками, и каждый пятый из них был расстрелян

Поначалу экономический перелом соседствует со старой революционной идеологией, которую отличало острое — вплоть до ненависти — презрение к прошлому, к истории. Но потом происходит нечто необычное. В 1936 году Молотов посетил спектакль «Богатыри», где Демьян Бедный в своей глумливой манере описал эпоху князя Владимира. По сюжету богатыри — драчуны и смутьяны, крещение князя происходит «по пьяному делу», а главным положительным героем выступает Соловей-разбойник. Казалось бы, талантливое высмеивание «пережитков», публика и критики в восторге. Но вдруг Молотов посреди спектакля встает и уходит со словами: «Это безобразие! Богатыри были прекрасные люди». В тот же день Политбюро принимает решение снять спектакль — ни много ни мало «за издевательское изображение крещения Руси»! И это только один эпизод. Еще в 1934 году были восстановлены исторические факультеты в вузах, упраздненные в 1919-м, уроки истории в школах. В 1935 году возвращается новогодняя елка, с которой так долго боролись. Правда, Николая Угодника заменяют Дед Мороз со Снегурочкой, но звезда на елке остается — хотя уже мало кто помнит, что это звезда Вифлеемская. 

— Теперь это пятиконечная масонская звезда?

— Да, пятиконечная, но горит она как путеводная. И когда в том же 1935-м на кремлевских башнях рубиновые звезды сменили двуглавых орлов, народное сознание восприняло это в том же путеводном ключе. Пятиконечная звезда — древний символ, основанный на «золотом сечении». Кто только ее не использовал! Встречается она и у древних греков, и у японцев, и в византийских храмах. Поэтому, когда сейчас призывают убрать эти якобы сатанинские символы, это идет от непонимания. Вообще, за символы надо бороться, ведь важна не фигура, а смысл. В советское время звезда сначала олицетворяла единство пролетариата пяти континентов, но потом стала символом Победы — и до сих пор украшает российские танки, корабли и самолеты.

И, что тоже важно, Новый год возвращается именно как семейный праздник. На место троцкистского культа «социалистического общежития» возвращается культура семейного очага, домашнего уюта. Парадоксально, но к концу тридцатых годов советское общество стремится идти в ногу с Западом в борьбе за бытовой комфорт, за достойный образ жизни. Появляются граммофоны, радиоприемники, автомобили, даже холодильники и телевизоры. Возникает целая индустрия товаров народного потребления, призванных удовлетворять то, что раньше считалось «буржуазными прихотями».

— Для чего это делалось, ведь не менял же Сталин своих убеждений?

— Это делалось прежде всего для того, чтобы удержать власть. Коммунисты понимают, что надо возвращаться к базовым ценностям. Ленинский проект был призван продержаться лет пять-шесть до мировой революции, а там подоспеет помощь пролетариата развитых стран. Но когда стало ясно, что революции в Европе и Америке в ближайшей перспективе не предвидится, перед большевиками встал выбор: либо сворачиваться и эмигрировать (но куда?), либо пытаться выжить на местной почве. Но для этого надо было менять все, от идеологии до быта. И прежде всего переориентироваться с классовых интересов на интересы национальные. Сталин довольно резко развернулся от космополитического проекта, с его нарочитым принижением всего русского, к национальному, точнее многонациональному государству. И только это позволило стране выстоять в Великой Отечественной войне. Ведь Гитлер строил всю свою программу в расчете именно на борьбу с большевизмом троцкистского типа. Вторгаясь в СССР, он ожидал увидеть людей забитых, лишенных корней, ненавидящих свое правительство, которое на их костях реализует коминтерновский проект всемирного государства. А встретил людей, сражающихся за свою Родину, за вечные ценности — свободы, любви, правды. Многие немцы в первый же год войны поняли, что их дело безнадежно.

Одним из ноу-хау советской системы стало раскрытие потенциала сильной личности. Стахановцы, полярники, ударники труда были знамениты на всю страну zzzzzzzzzzzzzzzzu3.jpg
Одним из ноу-хау советской системы стало раскрытие потенциала сильной личности. Стахановцы, полярники, ударники труда были знамениты на всю страну

До свидания, мальчики!

— Вы хотите сказать, что если бы не идейный поворот середины тридцатых годов, то оправдался бы расчет Гитлера встретить здесь «пятую колонну» в лице большинства народа? Неужели за несколько лет можно так изменить отношение людей к режиму?

— Для этого оказалось достаточным одного поколения. Оказалось, что учебник истории может изменить судьбу нации. Летом 1941 года первый удар нацистов приняло на себя поколение, которое родилось в 1923-м, пошло в школу в 1930-м и первым получило «сталинские» учебники. Те самые, где уже описывались подвиги Александра Невского и Суворова, Кутузова и Нахимова, где были стихи Пушкина и Лермонтова. Они знали, за что воюют. Хотя были у нас, чего греха таить, и такие, кто видел в немцах освободителей, — но это были люди других поколений. А эти восемнадцатилетние мальчики — почти все полегли. Но полегли, затормозив немецкую военную машину на тот самый месяц, который и решил судьбу войны. Сами немцы изумлялись: стоит в поле один человек с орудием, оставлен прикрывать переправу; все давно ушли, а он со своей пушкой и ящиком снарядов один за другим подбивает один немецкий танк, другой… На что надеется этот русский, почему не сдается? Его, конечно, убили, но немецкий полковник сказал перед строем: если бы у фюрера были такие воины, Германия давно завоевала бы весь мир. И это были не отдельные храбрецы — подвиги совершали тысячи, десятки тысяч. За привычной нам формулой «массовый героизм» стоит редчайшее в истории явление. Никакие заградотряды здесь ни при чем.

— Что же такого этим ребятам преподали в учебнике истории?

— Простую, казалось бы, вещь: что у них есть прекрасная страна, которую надо любить, как родную мать, — как делали их великие предки.

— Странно: мы тоже учились в советской школе, и нам говорили, что до 1917 года все было не такое уж великое, а подлинно великое началось после революции.

— Мы застали уже позднесоветскую волну, во многом напоминавшую двадцатые годы. Многие коммунисты испугались «великодержавности», и при Хрущеве произошел очередной поворот к прежним идеалам большевизма. Национальную идею вновь задвинули на задний план, на первое место вышли лозунги типа «Слава КПСС!». Не так было в годы войны. Тогда старались не выпячивать роль партии, и в речи Сталина по случаю Великой Победы нет ни слова про коммунизм. Политбюро отбирало и создавало галерею великих полководцев — по сути, по римскому образцу. Воспитание на примерах великих предков — античная идея, и римляне стали великой нацией потому, что каждый воин воевал не только по приказу: он не желал посрамить славу дедов и прадедов, опозорить римское имя. В этом смысле СССР был реинкарнацией имперских традиций в лучшем смысле этого слова. Бежать с поля боя в Красной армии было не просто опасно: это было морально неприемлемо, «не по-людски». Это было укоренено очень глубоко, и немцы этому поражались. Они видели русского солдата двадцать лет назад: многие немецкие генералы воевали в Первую мировую. И тогда русский солдат был храбр и вынослив, но теперь в нем появилось нечто новое: личность, инициатива.

— А что такого особенного в личной инициативе?

— Это еще одна загадка советской эпохи: при тоталитарном режиме, который, казалось бы, подавлял всякую свободу, удалось каким-то непостижимым образом раскрыть личный потенциал человека. Стахановцы, полярники, ударники труда — все это были личности, знаменитые на всю страну. Личная инициатива поощрялась даже на уровне цехов. Появилось звание Героя Советского Союза. Кстати, очень четко различалось личное и частное. Частное — это мое и для меня, а личное — это мое, но для всех, на благо всех. Думаю, это стало одним из главных ноу-хау советской системы — раскрытие потенциала сильной личности, которая в то же время не является эгоистичной. В этом можно увидеть сходство с христианской идеей, которая строится на том, что каждый человек уникален, каждый даст ответ на Страшном Суде за себя лично, но при этом он должен быть всегда готов принести себя в жертву за других, не надеясь на людскую благодарность.

— Христианская идея без Бога?

— Понятно, что коммунистическая идеология, как она задумана Марксом, далека от христианства. Но русский народ поддержал большевиков, увидев в их лозунгах понятную и знакомую ему правду. Вообще, в генезисе русского коммунизма еще многое не изучено. Большевиков часто несло вовсе не туда, куда вели догмы марксизма. В этом, наверное, и главная сила Сталина. Этот человек, мягко говоря, малосимпатичный, а с точки зрения христианской — едва ли не абсолютный злодей, оказался удивительно проницательным политиком. Благодаря своему инстинкту власти он был особенно чувствителен к движениям народных интуиций. И в этом смысле его обращение к народу в 1941 году — «Братья и сестры, дорогие мои!» — очень характерно, оно включило мощнейшие силы народной энергии. Кстати, спецслужбы отслеживали реакцию людей на каждое программное выступление и важное решение. Все эти аналитические записки и справки доступны в архивах, и мы видим, что сталинские решения часто попадали в точку. К примеру, в 1943 году вдруг меняется гимн страны: вместо Интернационала воспевается «Союз нерушимый», который — шутка ли — «сплотила навеки великая Русь»! Что еще за Русь? Но вот мнения людей: «правильно», «давно пора», «русский народ — старший брат»; кое-кто, правда, ерничает: дескать, еще немного — и снова запоем «Боже, царя храни!». А тут еще вернулись погоны, офицерские звания. Наконец, было восстановлено патриаршество. Все чувствовали резкий разворот, кто-то видел в этом уступки союзникам. Но это был очень важный шаг на пути к восстановлению целостности исторической России.

Политика Сталина, основанная на национальном интересе, вывела Россию-СССР на второе место в мире по ВВП zzzzzzzzzzzzzzzzu_g2.jpg
Политика Сталина, основанная на национальном интересе, вывела Россию-СССР на второе место в мире по ВВП

— Интересно, наши союзники в войне — Англия и США — отдавали себе отчет в совершившемся развороте?

— Поначалу не очень. Но затем они увидели в новой сталинской политике очень опасный вызов. Вот новый факт: в 1945–1946 годах американское руководство было на грани паники, потому что экономисты, военные советники и все, кто занимался прогностикой, говорили: только борьба за власть после смерти Сталина может спасти Америку в геополитической схватке с этим монстром, Советским Союзом, а в текущей ситуации ничего нельзя сделать. Они считали нас монстром и по темпам развития, и по технологиям, а самое главное — по готовности к решению амбициозных политических задач. Россия возрождалась как империя — причем в невиданных ранее масштабах. Страна, потерявшая за 30 лет после 1914 года десятки миллионов лучших людей, разрушенная в страшных войнах, опустошенная эпидемиями, голодом и гражданскими смутами, к 1945 году вырвалась на второе место в мировой геополитической системе. Место, которое она не занимала никогда прежде.

— Насколько эти успехи были обусловлены культом личности, страхом людей перед репрессиями?

— Репрессии и культ личности — сложная тема. Масштаб репрессий в СССР беспрецедентен. Многое здесь остается неясным, прежде всего мотивы массового уничтожения невинных людей. Но следует учитывать, что об этом мало кто знал, подлинная картина открылась много лет спустя. Страх пронизывал прежде всего те слои населения, где репрессии были статистически ощутимы: номенклатуру, интеллигенцию. Что же касается культа личности, то здесь многое объяснялось потребностью людей фокусировать свои чаяния на одной личности. Любовь к лидерам нации универсальна: разве американцы или европейцы не любят своих лидеров? Другое дело, что это не выражается в таких грубых формах лести. Но надо помнить, что Россия — наполовину азиатская страна. Кстати, сам Сталин, хотя и был азиатом, знал цену всем этим неумеренным восхвалениям и умел ценить искренность. Между тем убеждение о всесилии Сталина тоже преувеличено. Традиции коллективного руководства были весьма сильны, и особенно окрепли в годы войны, когда страной руководила «пятерка» членов Государственного комитета обороны. Сталин тогда ушел с головой в военные вопросы, доверяя своим товарищам управление страной.

— Может быть, индустриализацию осуществляли за счет подневольного труда миллионов заключенных?

— Общий вклад принудительного труда в экономику оценивается специалистами примерно в десять процентов, причем это был труд очень неэффективный. Лагеря стоили дорого, и в двадцатые годы наркомат финансов бил по этому поводу тревогу. Поэтому ГУЛАГ создавался уже как самоокупаемая хозяйственная система, работавшая, по сути, сама на себя. Зато на удивление эффективными оказались так называемые шарашки — интеллектуальный труд в неволе. Особенно это поражало американцев, которые вкладывали миллиарды, чтобы достичь сопоставимых результатов. Здесь, на мой взгляд, сыграла роль та же светлая идея вовлечения в общенародное дело: Родине нужен твой вклад, твой подвиг. Тебе создают условия для творчества — но и спросят «по полной». Этот метод кнута и пряника дал удивительные результаты, особенно в создании оборонного комплекса.

— Для чего тогда было сажать ученых?

— Причин много. Чтобы не отвлекались. Чтобы враги не перекупили, не убили, ведь ученые — это стратегический ресурс.

— Существует точка зрения, что массовые репрессии тоже имели под собой основание — наличие «пятой колонны». Так ли это?

— Страх перед предательством, несомненно, был: не случайно начало «большого террора» совпадает с крахом республиканской Испании, где сыграла эта самая «пятая колонна». Но реальная угроза существовала скорее в воображении сталинского руководства: уничтожались все, кто хотя бы теоретически мог стать предателем, — нацменьшинства, интеллигенция, духовенство, «бывшие». Это была осознанная политика, а не какие-то перегибы: все было узаконено, спланировано — подписи, печати. За два года, 1937-й и 1938-й, было расстреляно 680 тысяч человек. Это значит — почти тысяча человек в день, без перерывов на сон и обед. Страшный Молох, нигде не давший сбоя. Нужно ли это было на самом деле? Молотов считал, что без этого мы не выиграли бы войну. Но сам Сталин признавал: русский народ сражался не за коммунистов, он защищал свою Родину. И это означает, что репрессии были неоправданными даже с прагматической точки зрения, не говоря о нравственной.

Народ не поддерживал ни одну из сторон в гражданской войне. Красная армия на первых порах в основном состояла из иностранцев — китайцев, венгров, латышей. Белая армия опиралась на интервентов, заинтересованных в расчленении России zzzzzzzzzzzzzzzzu4.jpg
Народ не поддерживал ни одну из сторон в гражданской войне. Красная армия на первых порах в основном состояла из иностранцев — китайцев, венгров, латышей. Белая армия опиралась на интервентов, заинтересованных в расчленении России


Гитлер, вторгаясь в СССР, ожидал увидеть людей забитых, лишенных корней, ненавидящих свое правительство. А встретил людей, сражающихся за свою Родину, за вечные ценности — свободу, любовь, правду. Многие немцы в первый же год войны поняли, что их дело безнадежно


Только бы не было войны

— Вы затронули тему национальных интересов и разницы между двумя войнами: в Великую Отечественную войну наши солдаты знали, за что они воюют, а в Первую мировую — не знали. А в чем состояли национальные интересы России и СССР?

— Есть такая наука — геополитика. Она зародилась в Германии в двадцатые годы. И уже тогда была выведена аксиома: геополитические интересы Германии и России совпадают, их союз обеспечивает единство Евразии. Еще Бисмарк понимал, что немцы и русские не должны воевать ни при каких обстоятельствах, — и теперь это было научно обосновано. Что же мы видим в первой половине XX века? Две страшные мировые войны, в которых Россия и Германия несут самые большие потери. С точки зрения геополитики это означает, что эти страны выступают не как субъекты, а как объекты исторического процесса, то есть вынуждены действовать вопреки своим национальным интересам.

Начиная готовить выставку, мы хотели показать, что успехи России начинаются там, где она видит свои национальные интересы, а поражения — там, где эти интересы размываются. Но когда стали выяснять, что же такое национальный интерес России, оказалось, что ни на одном этапе ее истории XX века это понятие не было внятно сформулировано. Один публицист в начале века с горечью заметил: спросите англичанина, и вам будет четко сказано, что интерес Британии — это интерес ее коммерции; спросите у француза — у них все крутится вокруг понятия чести нации, комплекса утраченного величия; интерес Германии — создание великого рейха, господство в Европе и мире. И только в России никто не знает, в чем именно ее интерес.

— Но даже если наш национальный интерес не сформулирован, объективно-то он существует?

— Несомненно. Это прежде всего поддержание справедливости и мира. Неспроста Александр III прославился как миротворец. Трагедия России в том, что мы часто действуем в розовых очках. В начале XX века у нас была прекрасная страна. Как в начале XXI века весь мир говорит про Китай, так сто лет назад говорили про Россию. Ее демографические ресурсы были сопоставимы с нынешними китайскими. При тогдашних темпах роста к середине века население Росси выходило на уровень 600 миллионов человек, а к концу века — на один миллиард. Ресурсы страны казались неисчерпаемыми. Но чем все обернулось? Первая мировая, две революции, слом цивилизационного кода… Невольно возникает вопрос: какие такие неразрешимые противоречия вызвали столкновение между Германией и Россией, с которого началась мировая война? И понимаешь: их попросту не было. Россия была втянута в войну за чужие интересы.

— Император Николай II не понимал этого?

— Понимал и делал все, чтобы этого не произошло. Но русские элиты были заинтересованы в войне. Парадокс в том, что на уровне страны понятие интереса было размытым, но на уровне отдельных сановников существовали вполне конкретные и ясные интересы, связанные, однако, не столько с Россией, сколько с Европой: русская экономика была глубоко интегрирована в европейскую, прежде всего французскую и английскую. Но Франция и Британия хотели войны, чтобы нейтрализовать бурно растущую Германию. Та, в свою очередь, рвалась в бой за передел мира. И вот эти «проевропейские» элиты, по сути, шантажировали Николая II. У министра иностранных дел Сазонова хватило бахвальства, чтобы описать ту беседу, которая и стала роковой в цепи событий июля 1914 года. Все решила одна его фраза, сказанная императору: «Вы, ваше величество, этой войны не хотели, и вашей вины в кровопролитии не будет. Но Россия не простит вам, если вы стерпите те унижения, которым она подвергается».

— «Россия» — это те самые элиты?

— Естественно, речь шла о людях, способных устроить государственный переворот. Это был далеко не первый натиск. Так, в 1905 году Николай II подписал с Германией договор, предполагавший создание союза Германии, Франции и России, что означало стабильность в Европе на десятилетия. Но это не отвечало интересам Англии, и договор был расторгнут.

— После этого Россия заключила союз с Англией и стала членом Антанты?

— Хитрость в том, что формально никакого союза с Англией не было. Военный союз у России был только с Францией, и англичане, втравливая Германию в войну с Россией, давали понять, что останутся в стороне. Только в последний момент, когда Англия вдруг вступилась за Бельгию, Вильгельм II понял, в какую западню он угодил. Но было поздно. Англия решила расправиться со своим главным соперником — как всегда, чужими руками. С Францией англичане расправились раньше — при Наполеоне. Россию удалось ослабить с помощью японцев. На очереди стояла Германия. Ясно было, что французы ее победить не смогут, а у самой Англии сильной сухопутной армии вообще нет. Поэтому воевать с Германией должны русские. Вот, собственно говоря, вся геополитическая интрига XX века. Есть две страны — естественные геополитические союзники, Германия и Россия. Их дружба, немецкие технологии плюс русские ресурсы означают мир и процветание на всем евразийском пространстве. Но есть еще Англия и Америка. И именно эти две страны, если отвлечься от деталей, весь XX век занимались «сдерживанием» России и Германии.

Прославление в СССР Красной армии и Военно-морского флота полностью соответствовало идее императора Александра III о том, что у России есть только два верных союзника — ее армия и флот zzzzzzzzzzzzzzzzu5.jpg
Прославление в СССР Красной армии и Военно-морского флота полностью соответствовало идее императора Александра III о том, что у России есть только два верных союзника — ее армия и флот

1917 год: все против национального интереса

— Великие потрясения для России начались в феврале 1917 года, когда в результате заговора элит царь Николай II был вынужден отречься от престола. Подобную трактовку Февральской революции можно встретить лишь в отдельных исследованиях, но на выставке она была подана так безапелляционно, словно стала общепринятой.

— Одной из важных задач выставки было смещение фокуса внимания с Октября 1917 года на Февраль. Именно тогда был свергнут император — единственный на то время выразитель национальных интересов России. Ни буржуазия, ни правительство, ни тем более народ общенациональных интересов не представляли, хотя у них были свои интересы, — это как раз и привело к позорному Брестскому миру и гражданской войне. Поэтому крушение монархии стало гибельным для России. Большевики ловко спекулировали интересами солдат, рабочих и крестьян: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим. Добавьте к этому угар богоборчества, воспитанного культом гуманизма («человек — это звучит гордо») — и вот уже в народе-богоносце проснулся лихой человек. Страшны были сталинские репрессии, но еще страшнее была малоизвестная и плохо задокументированная звериная, лютая жестокость гражданской войны. И речь идет даже не о репрессиях чекистов — народ сводил счеты сам с собой. Это была форма национального суицида. Свобода, которую Россия получила в феврале 1917 года, привела не к раскрытию потенциала нации, а к его колоссальному выгоранию.

— Похоже, первым выгорел потенциал у самих руководителей февральского переворота — Гучкова, Милюкова, Родзянко, Львова. Чуть ли не на другой день они начали посыпать голову пеплом, плача по свергнутой ими монархии. Чего они испугались?

— Уже буквально через месяц-два после февральского переворота всех этих господ «списали на берег», и потом в мемуарах они каялись в том, что натворили. На смену им пришел бодрый Керенский, но и он был сметен большевиками. И потом тоже всю жизнь стенал, признавая, что для спасения России достаточно было расстрелять… Керенского. Они действительно жалели о своей наивной уверенности в «бездарности» царя и собственной «гениальности». Лишь столкнувшись с реальными задачами управления Россией, они вдруг поняли, что все не так просто. Разгул столь желанной «свободы» привел к катастрофе на фронте, коллапсу в экономике и гибели государства. Большевики уже никакого переворота не осуществляли. Они просто взяли «валявшуюся под ногами» власть — и не 25 октября (7 ноября), а уже 21-го, когда на их сторону перешел Петроградский гарнизон.

Но остается философский вопрос: почему Февраль проиграл Октябрю, причем дважды, и во второй раз — уже в лице Белого движения. Февраль открывал перед Россией западный путь развития, мы могли бы стать процветающей европейской страной. Но не стали. Очевидно, прежде всего потому, что «буржуазный путь» воспринимался народом как чуждый, несправедливый, лишенный какого-то важного высокого смысла. Это одна из главных загадок русской истории XX века.

— Нас учили, что красные выиграли гражданскую войну благодаря тому, что советская власть раздала землю крестьянам. Это не так?

— Это миф, каких много в нашей истории. Народ не поддерживал ни одну из сторон. Красная Армия на первых порах в основном состояла из иностранцев — китайцев, венгров, латышей. Там было немало и царских офицеров, перед которыми стоял нелегкий выбор. Они могли бы вместе с Антантой громить большевиков, став марионетками иностранных держав. В этом была трагедия белых: их зарубежные спонсоры отнюдь не разделяли идей восстановления «единой и неделимой» монархической России. И Колчак, и Юденич, и Врангель стали жертвой двурушничества своих «союзников». Поэтому многие патриотически настроенные русские офицеры предпочитали идти военспецами к большевикам. Особенно после начала интервенции Польши — страны, которой еще недавно вообще не было на карте. Когда поляки взяли Киев и Минск, сидевшие по большевистским лагерям офицеры стали проситься в бой — сражаться за Родину. Ленин поступил, как всегда, хитро: оружие им дал, но направил против Врангеля, в Крым.

— То есть белое движение было обречено, потому что опиралось на интервентов, а те были заинтересованы в расчленении России?

— Да, белых погубило отсутствие в их программе подлинного национального интереса. По сути дела они выступали под лозунгами Временного правительства — антимонархическими и прозападными. А красные оседлали патриотический тренд — и победили.

— Вы сказали, что европейский выбор в 1917 году означал бы для России предательство какого-то важного смысла. В связи с этим приходит на ум недавний сериал «Тихий Дон», где мы вместе с Григорием Мелеховым снова погрузились в мучительные поиски какого-то смысла — не того ли самого?

— Это мне напоминает библейскую притчу о блудном сыне. Ведь Мелехов вернулся к тому, от чего бежал когда-то, туда, где его любят. Русский народ — такой коллективный «блудный сын», который, бросив родной дом, блуждает на чужбине, но нигде не находит себя. И возвращается домой — униженный, обобранный, отчаявшийся. Но теперь у него есть опыт, убедивший его в иллюзии былого убеждения, что тут все плохо, а лучше там…

— Где родился, там и пригодился?

— Не так примитивно. Здесь — твое важное поприще, потому что здесь ты свидетельствуешь миру о смысле своего бытия. История блудного сына — это же аллюзия на то, что человек оставил Бога, но после долгих блужданий вернулся к нему. И все метания России — это, по сути, метания богоборческие: она разуверилась в своих ценностях, попрала их, ища других богов, и вроде бы находила — но все не то. Последний раз это случилось в девяностые годы: нам предложили вписаться в модный мировой тренд, но мы и его в итоге не приняли… И это, я думаю, наше счастье: Россия жива, пока чувствует разницу между истинным Богом и богами ложными. И ее долг — не просто хранить верность истине, но и свидетельствовать о ней перед всем миром. Свидетельствовать, не надеясь на похвалы.

Вообще, все, что с нами случилось в XX веке, это, на мой взгляд, последствия утраты смысла существования нашего государства. Трагедия романовской России — по сути трагедия исчерпавшей себя петровской модели дворянской военной монархии. Россия была на пике славы, но что дальше? Византийский корень, лежавший в основе нашей государственности, когда главной идеей России было богостроительство, участие во всемирном проекте построения христианского общества, оказался утрачен, мы стали играть в европейские игры. Но то, что могло возбудить англичан, французов или немцев: пафос национализма, слава, богатство, — у нас не сработало, и Россия рухнула. Парадокс в том, что этот византийский корень был интуитивно вновь нащупан в сталинском Советском Союзе.

— Но на коммунистической безбожной почве какой может прорасти византийский корень — кривой, убогий?

— Конечно! И выставка, демонстрируя выдающиеся достижения страны в 1945 году, призвана была сделать акцент скорее на том, чем могла бы стать Россия, не понеси она эти страшные потери, не будь всех этих ужасов XX века. Ведь многие думают, что все было сделано правильно.