Нас вдохновляет то, что за горизонтом

Галина Костина
1 февраля 2016, 00:00

Глава крупнейшей биотехнологической компании Австралии рассказал, зачем CSL Behring пришла в Россию и почему для нее важны собственные R&D

Глобальный лидер в области препаратов плазмы крови и других жизненно важных лекарств компания CSL Behring решила прийти в Россию. Казалось бы, момент выбран не самый удачный. Экономика в кризисе. Фармрынок, неплохо росший в последние пять лет, тоже замедлился. Государство пытается отдавать предпочтение отечественным производителям. Тем не менее в CSL Behring убеждены, что займут здесь достойное место, ведь российский рынок препаратов плазмы крови не насыщен.

По данным аналитической компании IMS, мировой рынок препаратов плазмы в 2014 году составил 424 млн долларов США. Но по сравнению с текущей потребностью Россия в разы отстает от развитых стран. Эти препараты применяются для лечения заболеваний крови, в частности гемофилии, различных иммунодефицитных и инфекционных заболеваний, а также в терапии критических состояний. Многие из них действительно являются лекарствами жизни. До создания таких препаратов больные дети уже к 12 годам становились инвалидами и редко когда доживали до 30 лет. Сейчас многие из них благодаря терапии живут практически полноценной жизнью.

Пока львиную долю потребности в подобных препаратах покрывают зарубежные производители. Однако в нашей стране строится несколько производств, которые нацелены на импортозамещение. Хотя в ближайшее время эта область может стать в России сильноконкурентной, в CSL Behring настроены оптимистично. Мы попросили рассказать о причинах этого оптимизма главного исполнительного и управляющего директора группы CSL Пола Перро.

Пол Перро: «Наша компания принесет в Россию новейшие технологии сбора плазмы крови» 912-head.jpg
Пол Перро: «Наша компания принесет в Россию новейшие технологии сбора плазмы крови»

— Господин Перро, не могли бы вы для начала кратко представить свою компанию, пока не знакомую нашему рынку?

— В этом году СSL исполнится сто лет. Мы гордимся, что она была образована первым нобелевским лауреатом в области физиологии и медицины Эмилем фон Берингом, создателем антитоксина для лечения дифтерии. Сегодня СSL — компания номер один в мире по препаратам из плазмы крови. У компании штаб-квартира в Мельбурне, восемь производств на трех континентах, крупнейшая сеть по заготовке плазмы крови, включающая 125 центров в США и Европе. Только за последний год мы открыли 22 таких центра. Оборот компании за последний год — 5,5 миллиарда долларов США, в научные исследования за последние пять лет мы вложили более двух миллиардов долларов, и у нас очень неплохой портфель кандидатов в новые лекарства.

— Российское правительство дает преференции локальным производителям, поэтому многие зарубежные компании уже построили или строят здесь свои заводы. Планируете ли вы размещение своего производства в нашей стране?

— Пока нет. У нас достаточно своих мощностей в мире, к тому же мы сейчас ведем строительство нового завода в Швейцарии. Я знаю, что компании «большой фармы» построили здесь производственные площадки, часть которых занимается упаковкой или розливом. В таком бизнесе практически нет добавленной стоимости. Мы же хотим привнести технологии по сбору плазмы. Пока эта область в России не очень развита. Для создания препаратов из плазмы крови ключевое значение имеет сырье. «Большая фарма», занимавшаяся когда-то такими препаратами, отказалась от своих подразделений, потому что в этом бизнесе мы, к примеру, тратим до 80 процентов ресурсов только на сырье и производство, а «большая фарма» столько же — на R&D и маркетинг. Это совершенно другое распределение ресурсов. В этом направлении очень сложно работать эффективно, если у вас нет должного масштаба. Сбор плазмы в данном бизнесе является критически важным.

— Стало быть, вы собираетесь создать в России сеть центров по сбору плазмы?

— Да, и это будут инновационные центры, где работа с плазмой будет высокоэффективной. Мы лучшие эксперты в этой области в мире. Сейчас сбор плазмы в России производится госучреждениями. Мы уже провели переговоры с рядом ответственных лиц в российском правительстве, и они настроены положительно. Нужно понимать, что мы как частная компания должны иметь очень большие объемы сырья и очень хорошие технологии его переработки с целью получения конечных продуктов, чтобы получать неплохую прибыль. В мире есть немало небольших производств, которые фактически выживают, поскольку их маржа их слишком мала. Нужно экстрагировать множество продуктов из плазмы, чтобы развиваться.

— Вы будете отправлять полученное сырье на свои заводы или будете сотрудничать с российскими производителями? Насколько я знаю, в России сейчас строится несколько производств для создания препаратов на основе плазмы крови.

— Вполне возможно. Мы открыты для партнерства.

— Вы немало денег вкладываете в разработки. Что сейчас интересного имеется в вашем портфеле?

— В 2015 году мы потратили примерно полмиллиарда долларов на научно-исследовательские разработки. Это действительно значительная часть нашего бизнеса. Многие игроки пытаются выживать за счет покупки других компаний, сужая свои R&D, но это, на мой взгляд, неустойчивая модель развития. Мы зарегистрировали за последние годы 22 препарата. И если брать то количество денег, которое мы тратим на R&D, то по сравнению с «большой фармой» наша эффективность на уровень выше. У нас более тысячи ученых, и мы считаем, лучших. Наши австралийские ученые сотрудничают с нашими научными центрами в Германии.

Две группы разработали совершенно уникальные рекомбинантные факторы крови против гемофилии А и B, а также при дефиците фактора свертывания крови VII. Мы работаем над тем, чтобы качество жизни пациентов постоянно улучшалось. Например, фактор свертывания IX уже можно вводить всего лишь раз в неделю, так как мы в пять раз увеличили период действия препарата. Также у нас есть уникальный препарат от наследственного ангиоотека — это коварная болезнь, при которой какие-то моменты могут оказаться фатальными.

Раньше его нужно было вводить внутривенно, теперь мы разработали его новую лекарственную форму: концентрированный препарат для подкожного введения, чтобы пациенты могли делать это самостоятельно. Это удобнее, это менее болезненно. Одна из наших разработок с большим будущим — из области сердечнососудистых заболеваний.

— Я слышала, что в последнее время в этой области не так много инноваций...

— Найти в этой области что-то новое и эффективное действительно сложно. Многие пытаются что-то сделать, но часто терпят неудачу. Мы надеемся, что наш кандидат станет реальным блокбастером. Наша новая молекула — восстановленный липопротеин высокой плотности, который может распознавать нестабильные бляшки в кровеносных сосудах. Мало кто из неспециалистов знает, что большая часть смертей приходится на период между первым и вторым инфарктом, а он занимает примерно 90 дней. Именно тогда пациент больше всего подвержен риску, поскольку, согласно научным сведениям, около 50 процентов повторных приступов случается в первые 30 дней. Высокое давление может вызвать разрыв нестабильных бляшек и привести ко второму инфаркту, который грозит оказаться фатальным.

Наш препарат захватывает эти нестабильные бляшки и выводит их через печень. После четырех еженедельных инфузий количество бляшек снижается на столько, на сколько всем известный липримар снижает их за три года. Но у человека иногда нет этих трех лет, а есть лишь три месяца. Мы только что закончили фазу 2b и при получении позитивных результатов приступим к планированию третьей фазы — оценке эффективности препарата, в которой примут участие примерно две тысячи пациентов. И если мы покажем, что препарат снижает число сердечных приступов хотя бы на 20 процентов, это уже будет блокбастер. Именно вторичные инфаркты — самые коварные убийцы. Мы будем рады, если сможем существенно изменить ситуацию с летальностью в этой сфере. У нас очень высокие компетенции по созданию антител. Но мы концентрируемся только на тех областях, в которых мы сильнее всех.

— Какие это области?

— Антикоагулянты, иммунология, пульмонология, терапия критических состояний. У нас бывают интересные разработки и в других областях, потому что наш научный потенциал очень высокого уровня. Бывает, что мы доводим некоторые препараты до определенного уровня и продаем их тем, у кого экспертиза в этой области выше. К примеру, мы отдали компании Janssen молекулу для лечения миелоидного лейкоза. Одна из наших лабораторий разработала гардасил — вакцину против папилломы. Но потом мы решили отдать ее, потому что поняли: быстро и качественно вывести ее на рынок мы не сможем. Эта вакцина стала бестселлером, а мы получаем от компании MSD неплохие проценты. Жадность — плохая штука. Хотя в фильмах про Уоллстрит говорят, что жадность — это важно и хорошо, это не так. Если у нас есть какой-то привлекательный кусок, который нам трудно переварить, мы предпочтем его проглотить с кем-то еще, чтобы продукт быстрее дошел до пациента в лучшем виде.

— А почему вы решили сфокусироваться также на вакцинах против гриппа?

— Мы производим вакцины начиная с 1917 года, когда была эпидемия испанки. Именно австралийское правительство стало производить вакцины для своей страны и всего Южного полушария. За последние годы именно CSL сделала вакцину для гриппа H1N1, и все другие компании использовали наши разработки по антигенам для такой вакцины. В прошлом году мы решили укрепить это направление и купили подразделение Novartis по вакцинам гриппа. Novartis проводил реструктуризацию активов и продал все свои вакцинные подразделения компании GSK, кроме подразделения по гриппу. Так мы стали вторым в мире производителем вакцин против гриппа. Это очень важное направление: грипп убивает 200–300 тысяч человек в год. Мы активно ведем разработки в области новых вакцин, новых технологий их введения, создания универсальной вакцины.

— О создании универсальной вакцины против гриппа пишут уже с десяток лет, но пока ничего не получается. Это вообще возможно?

— Практически это действительно очень сложно. Но теоретически возможно, поэтому ученые и бьются над этой задачей. GSK и Sanofi тоже работают над этим. Это реально тяжелый проект: вирус мутирует каждый сезон, предсказать мутации практически невозможно, штаммы в Южном и Северном полушариях различаются. Так что не один год пройдет, прежде чем появится такая универсальная вакцина.

— Вы говорите, что основные разработки делают ученые внутри компании. Однако в последние лет десять все в «большой фарме» говорили о малой эффективности такой стратегии и о большем крене к открытым инновациям, к большему партнерству. Вы согласны с такой оценкой?

— Многие так считают, но я не уверен в справедливости подобной оценки. В 2013 году фарма потратила на R&D 53 миллиарда долларов США. Большая часть этих денег не вернется никогда. Мы в CSL фокусируемся только на том, в чем действительно очень сильны. Компания не может просто тратить деньги на любые, пусть даже и соблазнительные, разработки. Некоторые компании выпускают блокбастер, потом хватаются за интересный проект, который может стать следующим блокбастером, но дождаться его не получается. Мы себе не позволяем разбрасываться. Да, у нас есть примерно 30–40 партнерских соглашений, но в основном это проекты на очень ранних стадиях разработки, когда инвестиции не столь велики. И это небольшая часть наших R&D-проектов. Мы самая большая биотехнологическая компания в Австралии, мы имеем доступ ко всей науке страны, все университеты идут к нам.

— Но даже вся работающая на вас Австралия , наверное, не перекроет науки в США и Европе?

— Не спорю. Но, повторюсь, мы работаем в тех направлениях, где имеем самую сильную экспертизу и самые сильные позиции. К тому же наука глобальна, и австралийские ученые не изолированы от всего научного сообщества.