Музыка из жизни Олега Меньшикова

Вячеслав Суриков
редактор отдела культура журнала «Эксперт»
29 февраля 2016, 00:00

Олег Меньшиков представил на IX Зимнем международном фестивале искусств в Сочи спектакль «Оркестр мечты. Медь», который с успехом идет на сцене Театра имени Ермоловой

Спектакль-концерт «Оркестр мечты. Медь» в постановке и при участии Олега Меньшикова оказался в ряду таких работ, как «Маленький принц» Константина Хабенского и Юрия Башмета и «Белое и Белое» Даниеле Финци Паска — режиссера-постановщика церемонии закрытия Зимней олимпиады в Сочи. В каждом из них авторы попытались выйти за пределы только музыки, только искусства слова и только театральной игры. О том, зачем это нужно и что для актера и режиссера значит музыка, «Эксперт» поговорил с художественным руководителем театра имени Ермоловой Олегом Меньшиковым.

— Можно ли сказать, что ваши ожидания от запущенного несколько лет назад проекта «Духовой оркестр Олега Меньшикова» оправдываются?

— Я ничего не ожидал. Это был проект с множеством организационных и финансовых рисков. Но то, что получилось, меня очень и очень воодушевляет. Если говорить простым языком, мне хорошо, когда я играю этот спектакль. У меня улучшается настроение. Весь негатив, который у меня, как у любого нормального человека, накапливается, пусть на полтора часа, но исчезает. Очень жаль, что мы не развиваем проект, хотя это зависит только от меня. Я хочу на той же базе: драматический артист и оркестр — придумать какую-нибудь новую историю. Этот спектакль в любом случае для меня своего рода терапия. Музыка очень много значит в моей жизни. Смею надеяться, я что-то понимаю в ней. Казалось бы, за четыре года спектакль может надоесть, ведь в этих воспоминаниях ничего особенного нет. Как здесь существовать артисту? Чем питаться? Одно дело, когда ты читаешь монолог Гамлета или Макбета, а что здесь? Тем не менее что-то происходит. У меня не было мечты собрать оркестр. Просто так получилось. А сейчас все решили, что это была моя мечта. Я никогда не думал, что буду артистом. У меня была идея стать дирижером, но потом я понял, что это очень сложно: нужно уметь читать партитуру и это тяжелая работа, а меня тяжелая работа никогда не устраивала.

— Откуда такая любовь к духовым инструментам?

И это тоже не моя любовь. Хотя какая-то магия в звучании духовых инструментов для русского человека есть: она берет свое начало от всех этих вальсов в городских садах, от гениального «Прощания славянки». Но чтобы я мечтал создать духовой оркестр — у меня даже мысли такой не было, не то что мечты. Эту идею мне периодически подкидывали музыканты, появлявшиеся у меня в приемной. Но на риск я решился, лишь когда мне принесли диск: я его включил и услышал увертюру к опере «Сорока-воровка» Россини в исполнении оркестра. Говорю: «Отличный симфонический оркестр!» А мне в ответ: «Нет, это не симфонический, это духовой оркестр». Тогда я подумал: «Ничего себе! Почему мы про это ничего не знаем? Почему у нас духовой оркестр — это или похороны, или парады и нет ничего другого?» И потом еще был личный момент: я видел, что музыканты, особенно старожилы этого оркестра, очень этого хотели, и это сыграло огромную роль.

— Как вы учились играть на музыкальных инструментах?

Я учился играть по классу скрипки. И когда все мальчики шли играть в футбол или носиться по дворам, я шел со скрипкой в музыкальную школу. Можете себе представить, как я относился к скрипке: я ее ненавидел. Но теперь я очень благодарен своим родителям за то, что отдали меня в музыкальную школу, хотя они не были музыкантами, и никого в моей семье не было близкого к этому миру. Не помню, сколько раз я играл на скрипке по окончании школы, зато в ней научился играть на фортепиано, потому что это был общий предмет. Сперва я начал на нем разбирать старые эмигрантские песни, тогда еще запрещенные, потом музыку из оперетт, потом — из опер, и сегодня могу себя считать музыкально образованным человеком и даже чуть-чуть разбирающимся в этой области.

— В какой степени этот спектакль является концертом? Или это все-таки концерт, который должен стать спектаклем?

Для музыкантов это концерт, для меня — спектакль. Сейчас и музыканты начинают называть его спектаклем. Никогда не видишь, что происходит, со стороны — в этом проблема. На «Оркестр мечты» трудно попасть, билеты на него расходятся мгновенно. В чем его феномен, я не знаю. Это не кокетство. Я действительно не знаю. Я не понимаю реакцию публики, возникшую, когда мы сыграли всего лишь сорокаминутную презентацию. Понимаю только одно: мы куда-то попали. Каким-то образом задели людей за живое.

— Как вы оцениваете эту вечную сопряженность искусства игры на сцене, на съемочной площадке и музыки? Насколько это естественно?

Для меня это естественно. Но, возможно, их стоит и разделять. Еще Хичкок говорил, что великим режиссером будет тот, кто снимет фильм ужасов без музыки. Попробуйте, уберите оттуда все неожиданные фортиссимо-аккорды. Но музыка в кино не музыка в чистом виде, это иллюстрация.

— Актеры, которые поют, это нечто само собой разумеющееся?

Сейчас все актеры поют, все, у кого есть хоть какой-то слух, произнес я и показал на самого себя. Это какое-то поветрие. Потом все начнут танцевать, потом еще что-нибудь. Артисты пусть поют, только не надо снижать планку. Хотя она в любом случае снижается, но ведь снижаем ее мы сами. Глядя на то, как играют артисты в театре, в кино, мы видим какой-то очень облегченный вариант, настолько, что любой человек может сказать: «Я так тоже могу» — и будет прав. Он действительно так сможет, потому что к актерской игре сейчас предъявляется все меньше и меньше требований.

— И тем не менее искусство кино не становится менее популярным. Почему?

Кино, в отличие от театра, на сегодняшний день не искусство; при этом я совсем не хочу оскорбить кино. Кино может быть времяпровождением, хорошим отдыхом, и очень дорогим: в люксовых кинотеатрах, с икрой, с шампанским, но искусством ему уже не быть. Не любимый мной Тарантино сказал, что кино как искусство прекратилось, когда пришло в дом, где зритель волен обращаться с кинофильмом, как ему угодно, и как угодно вести себя во время просмотра. Кино выживет, но не нужно к нему предъявлять те же претензии, что к фильмам прошлого века. Ди Каприо сейчас получит статуэтку за работу в фильме «Выживший» (наш разговор происходил за десять дней до вручения премии «Оскар». — «Эксперт»). Разве это его лучший фильм? Он должен был получить «Оскара» еще подростком за свою самую первую большую роль (речь идет о фильме Лассе Хальстрема «Что гложет Гилберта Грейпа», за роль в котором Леонардо Ди Каприо был впервые номинирован на премию «Оскар». — «Эксперт»). Вместо этого он получит «Оскара» за одну из своих самых неинтересных ролей. Но так складывается жизнь. Так она течет. Так реагирует на происходящее в мире кинематографа. Это живой организм.

Концерт-спектакль «Оркестр мечты. Медь» с успехом идет на сцене Театра им. Ермоловой с декабря 2011 года zzzzzzzzzzzzzzzzz2.jpg
Концерт-спектакль «Оркестр мечты. Медь» с успехом идет на сцене Театра им. Ермоловой с декабря 2011 года

— Это чувствуется и на съемочной площадке?

Раньше один эпизод снимали несколько дней. И так было не потому, что мы могли это себе позволить. Тогда на каждый эпизод нужно было ставить свет, менять панораму, и все происходило очень медленно, а сейчас все это происходит очень быстро. И меня это устраивает. Меня не устраивал вариант, когда приезжаешь на съемки одного эпизода, которые длятся пять-шесть часов, потом происходит перестановка, занимающая три часа, и затем начинаются съемки еще одного эпизода. Для меня это было каторгой. Я ненавидел эти дубли. Сейчас их практически нет. В этом случае, кстати, и проверяются твои способности: тебя бросили в бассейн и если научишься плавать, то выплывешь. Нет — потонешь и до свидания. Но по мне нельзя судить, поймите правильно: я нормально к себе отношусь, но, когда прихожу на съемочную площадку, все немного по-другому себя ведут, у всех включается какой-то внутренний мотор и дисциплина. И ради бога! Я сам человек дисциплинированный и пунктуальный, и люблю, когда все вокруг ведут себя соответствующим образом.

— Почему театр оказался таким устойчивым к технологическим переменам?

Кино слишком зависит от новейших технологий. Оно развивается за их счет. Если технологии убрать, кинематограф сразу вернется в свое первоначальное состояние. В театре экраны были еще при Мейерхольде. Это совсем не новшество. Это уже давным-давно пройдено. Театр не берет технологию как основу — он берет ее как подспорье. Вберет ее в себя, использует, а потом обратится к чему-нибудь новому. Предположим, все рухнуло, исчезло электричество, свет, все остановилось, ничего не включается, не выключается. Театр останется, а кино — нет . Потому что еще Немирович-Данченко говорил: «Что такое театр? Вышли два человека, расстелили коврик. Вот тебе и театр!»

— Что в настоящее время происходит с публикой?

Я сейчас смотрю артистов, которые показываются в театр на предмет работы, и вижу, что много стало обученных актеров. И это очень хорошо, потому что раньше было так: или ты потрясающий актер, или ты никто. И у нас всегда было слабое среднее звено. А оно должно быть. Но эти актеры — профессионалы, и не более того. Зритель же ждет всплеска — когда время останавливается в зрительном зале и на сцене. Это может произойти, а может и не произойти. Еще зрителям нужны глаза. Вот почему молодые режиссеры работают на малых пространствах — чтобы у зрителя было ощущение, что можно дотронуться до актера. Не поставить «на паузу», а дотронуться.

— Есть ли сейчас актеры, видящие свое профессиональное будущее исключительно в театре? Или про кино думают так или иначе все без исключения?

Не верьте артистам, когда говорят, что не хотят быть популярными. Этого быть не может. Или они не артисты, или врут. Артист очень хочет быть популярным. Другое дело — выбрать путь к популярности: чтобы не уйти в шутки сомнительного свойства и вкуса или на телевидение, которое запросто может тебя пережевать, так что потом не соберешь себя за всю оставшуюся жизнь. Есть и кинематограф, который делает с актером аналогичные вещи. Что молодые актеры думают о кино, это нормально. О нем думают не только они — думают и сорокалетние, и пятидесятилетние. Во-первых, это заработок, не стоит об этом забывать. А во-вторых, способ стать известным. Но путь, каким ты придешь к известности, очень важен. Нельзя пускаться во все тяжкие.

— Как избежать ситуации, в которой ты растрачиваешь себя впустую?

Никаких рецептов нет. Это как путь по минному полю. Везде лежит ельник, но где-то под ним яма, и ты не знаешь, когда рухнешь. В этом случае может помочь только собственная интуиция. Либо стоит обратиться за советом к тем, кто уже прошел этот путь. И надо понимать: если я как художественный руководитель театра на чем-то настаиваю, то я первый, кто не желает, чтобы было плохо, я первый, кто хочет, чтобы было хорошо. И если у актеров получается спектакль, то он и у меня получается. А ведь, знаете, как бывает: молодой, его заносит, начинают узнавать на улицах, фамилии, правда, не помнят, но говорят: «Где-то я его видел». Конечно, приятно. Эта профессия порождает в нас и тщеславие, и стремление подняться выше всех остальных. Здесь нет ничего плохого. Просто надо воспринимать себя с юмором.

— Такая опасность подстерегает актера в первую очередь в сериальной индустрии?

Весь мир сейчас снимает сериалы, и я тоже их смотрю, естественно, — не столько наши, сколько зарубежные, и там встречаются просто удивительные вещи. Дело не в сериалах, дело в потоке: он берет тебя, как щепку, и несет. В таких случаях надо найти силы сопротивляться. Но от сериалов мы уже никуда не денемся. Здесь мы заложники ситуации.

— Почему в вашей фильмографии так мало международных проектов?

Мне никто ничего хорошего не предлагал. Вы видели наших артистов, которые играют в зарубежных проектах? Я видел. И не хочу играть такие роли. Я отказывался, и буду отказываться. Когда мне предложили сыграть в детективе с Хелен Миррен на Би-Би-Си, я согласился (британский драматический детективный сериал «Главный подозреваемый». — «Эксперт»). Но у меня никогда и не было идеи фикс там сниматься. Сыграть роль на французском или на английском языке — этого врагу не пожелаешь. Что за удовольствие такое? Я не понимаю, что люди в этом находят. Вы думаете, там какие-то большие деньги платят? Нет! Никого не слушайте! Платят больше, чем у нас, но никакие «финансовые истерики» нас там не ожидают. Если бы мне предложили хорошую роль, не обязательно большую, не обязательно главную, я пошел бы с удовольствием. Я не ставил себе такую задачу. Если бы я ее себе поставил, то снимался бы. И попал бы в этот поток, и начал бы думать: «И ладно, подумаешь, что это не высокохудожественно, зато деньги платят, зато ты живешь под Лондоном, у тебя там домик небольшой, пусть ты стал не такой артист, каким был прежде, ничего страшного, Олег, все нормально». И эти уговоры бы подействовали. Поймите меня правильно: я нормально отношусь к этой профессии, я нормально отношусь к самому себе, поэтому у меня никогда не получается соврать. В моей фильмографии всего 30 фильмов, тридцатой была «Легенда № 17». Я горжусь этим.

— Почему русских кинематографистов почти нет в Голливуде? У вас есть этому объяснение?

Можно, конечно, сказать, что нас там не очень-то и ждут, потому что они понимают: если мы там появимся, то им всем придет конец. Я думал об этом — возникает впечатление, что нас действительно туда не пускают. Я сейчас не про политическую ситуацию. Туда вошли все, вся Европа и Азия, причем на равных с американцами; все, кроме русских, или они там только на подхвате — как мои коллеги. Я их не осуждаю, но факт остается фактом: нас там нет.

— Есть ли сейчас у современных русских фильмов шансы на то, что их увидит весь мир?

Нет. Мы попадаем только в разряд фестивального кино. И то это удается только Сокурову. Они слишком опередили нас в технологической гонке. Здесь мы уже их не догоним. С другой стороны, мы гордимся русским психологическим театром. Но Де Ниро в «Охотнике на оленей» это разве не русский психологический театр? А Марлон Брандо в «Апокалипсисе»? Он даст фору любому из наших психологических артистов.

— С точки зрения карьеры является ли каким-то ограничением, когда актер обречен быть известным лишь в одной стране?

Если говорить обо мне, то я известен не только в одной стране. По крайней мере, раньше меня узнавали на улицах разных стран, и жена тому свидетель. Но даже если говорить об известности только в России, никакой ущербности я из-за этого не чувствую. Все меняется. Если раньше мы рвались завоевать весь мир, то сейчас уже нет. Я побывал членом жюри, и знаю, чего стоит эта раздача призов на международных фестивалях. И «красная дорожка» уже не красная, а сильно потертая, и лакированные туфли поменяли на кроссовки. Никакого придыхания при слове Голливуд уже не возникает, и не возникает истеричного желания туда попасть.