Крымская планка

Петр Скоробогатый
заместитель главного редактора, редактор отдела политика журнала «Эксперт»
21 марта 2016, 00:00

Возвращение Крыма усилило запрос общества на эффективность и патриотичность власти. Несоответствие элит историческому событию двухлетней давности способно вызвать тяжелейший кризис государства

Алексей Павлишак/ТАСС

Очень хочется вернуть эти эмоции. Хотя бы через яркие воспоминания. Месяцами переливающееся по Крыму хоровое «Россия, Россия». Внезапные триколоры на окнах и балконах по всей стране. Слезы в прорезях балаклав громадных спецназовцев из «Беркута», которые приехали с закопченного Майдана под скандирование «Спасибо!». Фантастический образ вежливого русского солдата, вернувшего крымскому «кiту» достойную букву о. Эмоции многосоставные, глубокие, образные, но схлынувшие и превратившиеся в глубокое общенародное чувство, имя которому «Крымнаш». Плохо идентифицируемое, но тотально внедрившееся в национальное сознание. Сегодня поддержка вхождения полуострова в состав России близка к абсолютной — 95%. Чем же обернулся «Крымнаш» для страны и народа спустя два года?

Что такое «Крымнаш»

Сейчас есть ощущение, что Крым из России никуда и не уходил. И это, по сути, не так далеко от истины. Для граждан страны и для большого количества жителей соседних республик тезис о «разделенном русском народе» является просто оборотом речи: и благодаря условности постсоветских границ, и вследствие размытой национальной идентичности. Украину и Белоруссию мы считали частью «Русского мира» задолго до того, как это понятие ворвалось в медийное пространство. «Там» жили «наши», пока антироссийский демон не узурпировал Киев. Крым же всегда был и оставался русским — Владимир Путин просто назвал вещи своими именами и формализовал процесс. Что нисколько не умаляет исторической значимости данного решения. Для простого люда все было проще: мы вернули свое. А потому это стоит любых издержек, будь то экономические санкции или внешнее давление.

Два года российские интеллектуалы пытались подвести идеологическую базу под мощное консолидирующее чувство, возникшее в русском обществе после возвращения полуострова. «Крымский консенсус» объединил бизнесмена и рабочего, домохозяйку и телезвезду, социалиста и настоящего либерала. Что же это за чувство? Связь времен и память о христианских корнях, уходящих сквозь советский интернационализм в царскую Россию вплоть до крещения князя Владимира в Херсонесе? Взрыв патриотизма, внезапно пробивший закупоренное потребительским благоденствием самосознание? «Русская весна», давшая старт тяге к собирательству русских земель?

«Эмоция, вызванная возвращением Крыма, была и будет всегда, — убежден российский философ, профессор философского факультета МГУ Федор Гиренок. — Дело в том, что у русского народа не сформировано национальное сознание, хотя его пытаются сформировать. Мы развивались не как нация. Русское сознание в большей части имперское, оно сформировалось за последние 200 лет. Нужно понимать, что, когда имеешь дело с русскими, имеешь дело с имперским сознанием со всеми его плюсами и изъянами».

Разве не удивительно, что рыхлое, раздробленное, аморфное, потерянное общество внезапно выкинуло мощную консолидирующую эмоцию, причем не в ответ на угрозу извне (мотив противостояния внешнему врагу появился позже), а реагируя на созидательную, позитивную, интеграционную идею? Эмоцию, усложненную глубоким самоанализом: «Кто мы? Зачем мы здесь? Куда мы идем?» Крым запустил поиск национальной идентичности, который Владимир Путин безуспешно пытался несколько лет активировать «сверху» — на Валдае и других дискуссионных площадках, прекрасно, впрочем, понимая, что процесс извлечения национальной самоидентификации может проходить лишь в глубинах народного сознания. Искра выжигалась не раз: и в ответ на легендарный разворот Евгения Примакова над Атлантикой, и в момент броска в Приштину, и после жесткой военной реакции на грузинскую агрессию в Абхазии и Южной Осетии. Однако беспрецедентный патриотический подъем случился лишь после крымского референдума, который избавил русских от комплекса побежденного народа.

 «Восстановление Крыма в составе России, это, конечно, шаг к пересмотру беловежской капитуляции, преодоление последствий катастрофы раздела страны, — считает доктор политических наук, профессор факультета политологии МГУ Сергей Черняховский. — Это был именно раздел страны, а не распад, спровоцированный теми или иными политическими силами, иногда внутренними. Это было порождение субъектности. Чем вызвана острота и болезненность реакции нашего западного конкурирующего партнера? Покушением на их доминирование. Ситуация с Крымом в отношении мировой политики — это полный аналог того, что произошло в 1776 году, когда США сказали, что им не указ. Тогда они бросили вызов мировому гегемону. В новейших условиях Россия, Крым бросают вызов современному мировому гегемону. Мы сказали, что мы независимы, мы суверенны».

Внешний фактор

Борьба за суверенность проводимой политики, за право самостоятельно определять будущее свое и своей страны стала вторым фактором, усилившим крымские эмоции. Решением вернуть полуостров в состав страны Россия в разы повысила ставки в противостоянии с американской идеологией исключительности. До этого события предложение России разработать новую архитектуру международных отношений, основанную на взаимном уважении интересов, только декларировалось, но после мартовских событий 2014 года вопрос встал ребром, поскольку был разрушен баланс, возникший после развала Союза. Необходимо было либо заставить Россию вернуться к прежним правилам игры, либо нащупать новые. Мы остались непреклонны. Запад в ответ ощетинился санкциями, не желая упускать привычную и выгодную для себя модель мироустройства. Сегодня, несмотря на жесткую публичную позицию, в мире уже смирились с воссоединением России и Крыма. Вопрос легитимации стоит для Запада, а не для нас. При этом основная точка конфронтации отнюдь не Таврида, и не Донбасс, и даже не Сирия — а все тот же вопрос о новых рамках международных взаимоотношений.

Выдвигая западному миру требования (и о признании Крыма российским, и о необходимости равноправного диалога по новым параметрам мироустройства), Владимир Путин оставался понятным для своего народа политиком, поскольку опирался на представление о справедливости — невероятно глубокое чувство. Именно поэтому, несмотря на санкции и жесткую антизападную пропаганду, россияне в массе своей не ушли в глухую агрессивную защиту, не закупорились в холодном панцире, а с пониманием отнеслись к угрозам уязвленного янки и к необходимым ради Крыма жертвам. Тем более не произошло идеологического разрыва с европейскими ценностными ориентирами.

Правда, готовность участвовать в «крымском выборе» продемонстрировали далеко не все слои общества. Самое печальное — раскололась элита. «Воссоединение с Крымом означало принципиальный отказ играть по правилам, которые пишутся в Вашингтоне, Лондоне и Брюсселе, — считает Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ. —Крым создал двойной конфликт: внешний — с Западом и внутренний конфликт в элите, которая оказалась поставлена перед выбором. Общество-то давно свой выбор сделало. Просто этому явлению не было дано имя, не было знамени, не было высочайшей санкции. А элита оказалась перед необходимостью или поменять ключевые факторы своего поведения, или готовить заговор, или просто отъезжать из страны».

Необходимость выбора

Раскол элит (в самом широком смысле этого слова) по крымскому вопросу породил несколько серьезных дилемм в самых разных сферах нашей жизни. Наиболее гибкими и быстрыми оказались политики, как никто зависящие от эмоций электората. Впрочем, среда менялась сама, без конструирования сверху. Владимир Путин, единолично принявший решение о возвращении Крыма вместе со всеми рисками, получил беспрецедентно высокий рейтинг поддержки, который наверняка выдержит удары экономических неурядиц и гипотетически оставит не у дел возможных конкурентов на выборах 2018 года. Крымским решением Путин безусловно закрепил за собой статус фигуры исторического масштаба: похожих у нас нет и, к сожалению, не предвидится.

«Крымский консенсус» надолго, если не навсегда, зафиксировал рамки политической и партийной борьбы. Ты можешь быть правым или левым, лоялистом или революционером, ругать власть или восхвалять режим, но, если «Крым не наш», добро пожаловать в маргиналы, дружок. Ты не просто потеряешь электоральный процент, но свои же тебе плюнут в спину. Избирательные кампании последних двух лет красноречиво об этом свидетельствуют.

Несмотря на тотальный консенсус большинства в отношении Крыма, отдельные лица, исповедующие маргинальные идеи, не были выдавлены из политического поля. Так называемая несистемная оппозиция по-прежнему широко представлена в публичном пространстве. Регулярно обижаясь, что ее называют «пятой колонной», эта часть элиты слово за словом закрепляет за собой статус «предателей». Верхом ненормальности стал недавний Форум свободной России в Прибалтике, где наконец было внятно артикулировано требование передать страну под иностранное управление. Впрочем, еще до всех этих откровений, как раз после Крыма, патриотичное большинство поставило крест как на политических притязаниях несистемной оппозиции, так и на среднесрочной возможности изнутри активировать цветные революционные сценарии.

 61_cr.jpg

Сложнее обстоит дело в экономической и социальной плоскости. Уже ясно, что не удалось свалить на Крым все проблемы российской экономики и просчеты чиновников. Непрофессионализм отдельных лиц обошелся нам гораздо дороже, нежели санкции или падение цен на нефть. Очевидно, что перекрытие иностранного рынка кредитования разрушило сложившуюся модель российской экономики нулевых и четко поставило вопрос о поиске новой концепции развития. Однако для «либерального» круга чиновников эта развилка так и осталась дилеммой, без ответа и хотя бы попыток поиска иных стратегий. Есть, впрочем, и позитивные сигналы: появилось понимание безальтернативности ставки на национальную промышленную политику и процессы импортозамещения. Но без суверенной активной денежной политики и хотя бы частичного отхода от консервативных реляций все благие начинания завянут, как молодые побеги без дождя.

Несмотря на специфику экономической науки, российский народ прекрасно понимает не поддерживаемый правительством дискурс и уж точно ощущает на своей шкуре издержки недальновидных решений. В той же мере он предъявляет претензии к реформам социальной сферы — в образовании или медицине, к пенсионной реформе. Здесь точно не нужно обладать особым знанием, чтобы оценить эффективность «либерального» подхода.

Запрос общества усилился

«Крымский консенсус» дал старт поиску национальной идентичности, но не предоставил ориентиров. Скажем, была попытка артикулировать «русскую идею»: после многолетней паузы в публичном пространстве закрепилось слово «русский». Но дальше крымских событий «Русская весна» не пошла. Во многом в результате усилий власти, опасавшейся роста национализма. Сыграла свою роль и заморозка конфликта на Донбассе.

Однако остановить процесс национального самоанализа уже невозможно. Владимир Путин недавно заметил, что считает национальной идеей «патриотизм», за что был раскритикован: мол, слишком поверхностную идею огласил президент. Но по-видимому, именно патриотизм стал тем чувством, вокруг которого консолидировались граждане в попытках артикулировать более глубинные интерпретации «Крымнаш’а». Стыдиться своей страны больше не хочется — ею хочется гордиться. И здесь, как кажется, кроется важный и неожиданный для власти маркер.

Зациклить патриотизм на противостоянии с внешним врагом не удалось: граждане хотят гордиться своей экономикой, системой здравоохранения, богатыми регионами, продуктами национального производства и так далее. «Крымский консенсус» создал в обществе запрос на более эффективное госуправление во всех сферах: политики, экономики, социальной. Готовы ли правящие элиты к усилению запроса? Ведь спрятаться за рейтинг президента не удастся. Скорее всего, гипотетический обратный путь нации к разочарованию не окажется спокойным и покорным, ведь разочаровываться люди будут уже не в Родине, а в правящем классе.

«Крымский сценарий противоречил и ожиданиям, и настроениям элит в том виде, в котором они существовали до момента этого решения, - считает Михаил Ремизов, президент Института национальной стратегии. - Если спросить представителей условного российского «политбюро» незадолго до президентского решения, как теперь быть с Крымом, возможно ли его официальное присоединение, они бы наверняка сказали – «это безумие, мы не можем на это пойти». Поэтому в дальнейшем произошёл действительно разрыв, слом инерционного сценария. И это само по себе качественно повышает требования по отношению к стране и ее правящей элите. Во многих отношениях «после Крыма» мы не можем жить по-прежнему. Это можно оплакивать, это можно приветствовать. Мне кажется, как раз этот момент правящей группой не до конца осознан. Мы стараемся отвечать на внешние вызовы, избегая того, чтобы трансформироваться внутренне. Вызовы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, в том числе, и в контексте крымской ситуации, это вызовы цивилизационного масштаба. На них невозможно дать достойный ответ, не меняясь структурно внутренне, то есть не вырабатывая какой-то новой организационной, политической, мотивационной, моральной, экономической модели. А этого как раз часть элит и желает избежать. То есть мы Рубикон перешли, запустили цепочку, в общем-то, необратимых последствий, а дальше идти боимся».

Что в Крыму

Мерилом неготовности элит соответствовать высоким требованиям посткрымской эпохи отчасти становится ситуация на самом полуострове. Нет, пока рано говорить о катастрофе, но целый ряд факторов свидетельствует о том, что Крым становится зеркалом российских проблем в самых разных плоскостях. Пафос, с которым чиновники обещали быстро запустить процесс интеграции и модернизации Крыма, разбился о сложность поиска региональной концепции развития в условиях особых санкционных издержек, давящих на полуостров.

Зациклить патриотизм на противостоянии с внешним врагом не удалось: граждане хотят гордиться своей экономикой, системой здравоохранения, богатыми регионами, продуктами национального производства. «Крымский консенсус» создал в обществе запрос на более эффективное госуправление во всех сферах: политики, экономики, социальной. Готовы ли правящие элиты к усилению запроса?

 

Конечно, Россия помогла обеспечить быстрый переход полуострова на российский правовой фундамент. Постепенно решаются инфраструктурные задачи: полным ходом идет строительство моста через Керченский пролив, прокладывают ветки энергомоста и обновляют локальную энергосистему, перекладывают дорожное полотно. Это все долгосрочные активы, не подвластные политической конъюнктуре. Однако непонятно, как развивать местную промышленность, поскольку счета, активы и продукция компаний могут быть арестованы зарубежными партнерами. Эти же доводы тормозят заказы отечественного ВПК для местных военных заводов. В Крым почти не приходят не только иностранные инвестиции, но и российские. Что тут говорить, если даже Сбербанк до сих пор игнорирует полуостров, предпочитая работать с Украиной!

Сегодня в Крыму внятно реализуются две концепции. Во-первых, здесь создается мощный военный форпост России в Черном море. Полуостров буквально накачивается самым современным вооружением, превращаясь в неприступную крепость. А вот концепт экономического развития решено воплотить в туристической отрасли, сделав ставку на отечественного туриста и инициативу малого и среднего бизнеса. При этом местный предприниматель с большим трудом переходит с украинских реалий на российские, часто предпочитает оставаться в серой зоне и не имеет оборотных средств для улучшения сервиса. Федерация, в свою очередь, за два года так и не предоставила крымской зоне особые экономические условия, льготы и преференции для бизнеса.

Ситуация усугубляется своеобразным административным тупиком. Местные элиты в штыки приняли федеральную власть в лице губернатора Севастополя Сергея Меняйло, растет внутреннее недовольство крымским губернатором Сергеем Аксеновым. Первого Москва просто не знает кем заменить. Второго удерживает на посту лишь репутация лидера «Русской весны». В свою очередь, со связанными руками сидят и местные общины: спикер севастопольского парламента Алексей Чалый, добровольно отказавшийся от более высокого поста, просто «троллит» Меняйло в публичной плоскости, вызывая раздражение Кремля. Мешает конструктиву и большая прослойка чиновников, оставшихся в госорганах с украинских времен и не готовых улучшать качество работы.

«Возможно, наш уровень ожиданий от модернизации Крыма, как это всегда бывает, оказывается завышенным, — считает политолог Алексей Зудин, член экспертного совета фонда “Институт социально-экономических и политических исследований”. — Тем не менее у федеральной власти хватает ума воздерживаться от того, чтобы управлять полуостровом вместо крымчан. И это достоинство федеральной власти, а не недостаток. Я думаю, что главная задача федеральной власти состоит в том, чтобы создать такую среду и такую систему стимулов, которая помогла бы крымчанам самим найти способы решения проблем своей территории в составе российского государства. Впрочем, этот рецепт относится не только к Крыму, он применим к любой другой российской территории. Задача федеральной власти в отношении любого российского региона состоит в том, чтобы помогать. Помогать, наблюдать, быть гарантом, арбитром, вмешиваться, но только в самых экстремальных ситуациях и при этом при всем быть благожелательным наблюдателем, постоянно мониторить ситуацию, постоянно держать руку на пульсе, оказывать своевременную помощь в самых разных формах, но избегать искушения прямого управления любым российским регионом и подмены региональных авторов федеральными».

Похоже, соответствовать посткрымскому консенсусу должны не только элиты, но и само российское общество. К простым крымчанам тут, кстати, претензий мало. Жизнь на полуострове не сахар: повышение цен обогнало рост зарплат, снизился турпоток, пока еще причиняет неудобство зависимость от украинских энергосистемы и водоснабжения. И тем не менее перспектива недовольства или волнений в Крыму ничтожна, местные жители преисполнены благодарности за теплый прием, а кошмар на Донбассе и в целом у сумасшедшего соседа закрепляет уверенность в правильности решении двухлетней давности.