Организованная преступность без присмотра

Петр Скоробогатый
заместитель главного редактора, редактор отдела политика журнала «Эксперт»
18 апреля 2016, 00:00

Бесконечные реформы в органах внутренних дел приводят к потере вековых наработок, компетенций и уникальных профессионалов. Утрачиваются фундаментальные навыки борьбы с организованной преступностью

ОЛЕГ СЕРДЕЧНИКОВ
Алексей Новгородов

Напротив плечистый, коренастый мужчина с открытой искренней улыбкой и веселыми добрыми глазами. Я, конечно, уже знаю, что мой собеседник — уникальный профессионал, специалист по внедрению в организованные преступные группировки. А потому сознание услужливо накидывает на него грим, парики, образы киношных разведчиков. Но нет, представить полученный результат в гопническо-быдловатой, криминальной, тюремной среде никак не выходит. Наверное, это хорошо — эксперимент ведь работает и в другую сторону.

Алексей Новгородов — полковник милиции, кавалер четырех орденов Мужества, участник чеченской кампании, руководитель специального оперативного подразделения центрального аппарата МВД России. Эти регалии, как и сама профессия, внешне также не считываются. Он говорит без лишней нервозности, аккуратно, перебирает слова, будучи связан на 75 лет обязательствами по неразглашению служебной тайны. Мой интервьюер хочет поговорить — и это странно. Чины такого ранга редко жалуют нашего брата журналиста. Правда, Алексей Викторович хочет рассказать о высоком — о патриотизме, чести, достоинстве. Но я увожу разговор в больную тему.

Большую часть своей жизни Новгородов посвятил оперативному внедрению. Его сотрудники принимали обличье последних мерзавцев и отпетых бандитов, интегрировались в преступные группировки и с исключительным риском для жизни добывали ценнейшую информацию. Это подразделение Главного управления по борьбе с организованной преступностью (ГУБОП) исчезло вместе с расформированием всего ведомства в 2008 году. (К слову, я не знаю ни одного силовика или гражданского эксперта, который бы положительно отозвался об этой реформе.) Алексей Викторович, в отличие от многих коллег, принял поворот судьбы с болью, мужеством и смирением, вспоминать об этом не очень хочет, но я настаиваю. Мы говорим об утерянных страной уникальных компетенциях так, как будто служба внедрения жива по сей день.

Алексей Новгородов 58.jpg ОЛЕГ СЕРДЕЧНИКОВ
Алексей Новгородов
ОЛЕГ СЕРДЕЧНИКОВ

— Что осталось от системы внедрения после расформирования УБОПа?

— Часть подразделения сохранили в ОРБ — оперативно розыскном бюро. Потом окончательно похоронили вместе с Управлением по борьбе с организованной преступностью экономической направленности. В уголовном розыске, по-моему, еще остался такой отдел, но у него специфика совсем другая. Там проводят разовые закупки — оружия, наркотиков. Я не считаю это внедрением.

— Неужели не сохранилось никаких наработок? Хотя бы в архивах?

— Какие архивы… Если разработал операцию, внедрил человека, вот у тебя все и крутится, завязанное на определенном человеке и определенных, конкретных его отношениях в ОПГ. Внедренец не может сказать бандитам: чурики, там в милиции кое-что изменилось, я ухожу, ждите. Это же структуры, которые на суд не поведут и срок не дадут. Просто вывезут куда-нибудь в лес и пристрелят. В лес, в багажнике, ночью — плохая примета.

Когда вышел приказ о расформировании УБОП, мы ребят потом еще несколько лет выводили из группировок, создавали им новые легенды. Работали на свой страх и риск, будучи никем, без полномочий и корочек. А у меня по всей России были внедренцы, и я их тасовал, потому что нельзя, скажем, москвича внедрять в Москве — его здесь узнают.

— Что это за люди, которые соглашались работать во внедрении? Где вы их находили?

— Я по всей стране очень много ездил, собирал людей. Для такой работы надо обладать определенным характером. Ведь это риск невероятнейший, максимальный. Конечно, с ними проводили специальные занятия — на речь, на актерское мастерство. Я сначала сам работал во внедрении. Потом уехал в командировку на Кавказ. В связи с наградами меня засветили, поэтому я перешел в другое подразделение. Потом вернулся, стал руководителем оперативного внедрения. Важно понимать специфику работы. И подобрать людей, которые будут тебе верить. Не пойдут люди внедряться, если они не верят в свое руководство.

— Это должны быть прекрасные актеры, причем от бога.

— Сначала отбирают способных людей, а потом их чему-то учат. Оперативником может быть любой сотрудник — хорошим, плохим… Но внедряться способен далеко не каждый. У нас была лучшая, элитная селекция. Я годами наблюдал каждого кандидата, присматривался.

— А вы брали кого-то из бандитов? Им же проще адаптироваться в криминальной среде?

— У меня все были штатными сотрудниками органов внутренних дел. Почему? Внедренец, во-первых, будучи внутри, проводит юридическую оценку. Наблюдает, получает информацию, никогда не идет на провокации. Вот в чем отличие настоящего внедрения. Он получил информацию, нам ее передал через офицеров связи или технические средства, а мы уже можем либо ее реализовывать, либо как-то обыгрывать. Правда, технические средства я стараюсь все меньше использовать, потому что они вычисляются как милицией, так и бандитами. Лучше пользоваться старым методом закладок, старым методом офицеров связи — человек чист.

— А как быть семейным людям? Или их не берут на внедрение?

— Ну почему не берут. Внедрение не означает, что оперативник закрывается в одном помещении с бандитами и начинает работать. Каждый живет своей жизнью. Затем начинаются пересечения с нужными лицами, сталкивания по жизни. Какие-то совместные мероприятия, потом расходятся, потом другая встреча, более близкая. Появляется доверие. Нам приходится еще извращаться, чтобы человека не подставить. Ведь у нас лица, принимающие участие в оперативном внедрении, несут уголовную ответственность наравне с бандитами.

— Как так? То есть если внедренец, находясь в банде, не остановил, допустим, убийство — пойдет под суд?

— Если присутствовал и участвовал в организованном преступном деянии. Поэтому мы под любыми предлогами либо на шухер его выставляем, знаем, что накроем. Либо он заходит вместе с бандитами, а мы накрываем всю группу. Он нас заранее проинформирует, что завтра будет какой-то разбой, грабеж или, не дай бог, убийство. Он идет вместе с ними, но мы должны не дать ему совершить преступление.

— Служба оперативного внедрения была создана в советское время?

— Эта служба появилась в Первую кавказскую войну (1817–1864), а организовал ее гениальнейший человек, барон Федор Федорович Торнау. Если бы не его труд, еще неизвестно, чем бы та война обернулась для России. Он внедрялся то в одну группировку, то в другую. В банды, которые нападали на наши обозы. Сталкивал одни бандформирования с другими. И всем внушал одну мысль: если вы будете с федералами (переводя на наш язык) в хороших отношениях, вы выживите. В итоге он привлекал кавказские племена на сторону русской армии, они принимали присягу и воевали против остальных группировок. Кстати, о нем писал Михаил Лермонтов. Однажды Торнау раскрыли и взяли в плен. Вот всем известный «кавказский пленник» — это Федор Федорович.

Что осталось после УБОП

— Как вы оцениваете расформирование Управления по борьбе с организованной преступностью?

— Для меня это такая боль. Это была самая эффективная служба по борьбе с организованной преступностью. Звучало крайне странно: «с целью усиления борьбы с организованной преступностью ликвидировать подразделение по борьбе с организованной преступностью». А его функции в части криминального, уголовного характера передать в подразделения уголовного розыска, в части экономических преступлений — в департамент по экономической безопасности, да и для общественной безопасности создали департамент противодействия экстремизму.

— На мой взгляд, это было просто преступление. Я не нашел ни одного рационального объяснения, зачем вообще это было сделано. Даже сложно привести традиционный довод о реформе ради сокращения расходов.

— Нет, УБОП возвращало деньги государству сторицей. Потому что, когда сажаешь преступников и выявляешь те же общаки, миллионы и миллиарды незаконных денег, все это идет в доход государства. Я не знаю ответа на вопрос, зачем.

— Что структурно изменилось в системе борьбы с организованной преступностью? И с точки зрения эффективности?

— Функции одного ведомства разбросали по разным ведомствам. При этом за любым убийством в системе организованной преступности стоит экономическое обоснование. Но экономикой занимаются одни сотрудники, убийствами — другие. Экономика может вывести на убийцу, убийство может вывести на экономическое преступление. Все это надо расследовать в целом, одним управлением.

— Как сейчас опера выходят из положения?

— Ну, если дело резонансное, то возникает заместитель министра, организовывает какую-то оперативно-следственную группу с сотрудниками из нескольких главков. Но ведь по каждой разработке не будешь группу организовывать. Приходится посылать запрос, инициировать какой-то обмен информацией. Но если ребята из старой гвардии еще поковыряются, то молодые просмотрят мельком базу данных и пришлют отписку. Разработка должна быть разработкой, здесь каждое слово нужно разложить не только на слоги, но и на буквы. А сейчас, бывает, целые фразы откидывают.

— Когда закрыли УБОП, вы перешли на работу в департамент по борьбе с экономическими преступлениями. Возьмем, в частности, борьбу с коррупцией — в чем ее специфика?

— С коррупцией очень сложно бороться. У нас закон такой, что должно быть заявление о совершении преступления. Пострадавшей стороной является не взяткодатель и взяткополучатель, а государство. Мы не можем написать заявление. А кто его будет писать? Человек, который получает взятку? Или человек, который дает взятку, чтобы получить для себя какие-то преференции? Даже если взятку вымогают, человек, чаще всего коммерсант, трижды подумает, прежде чем идти в органы с заявлением. Ведь у него фирма, сфера влияния, сфера деятельности. На место проворовавшегося чиновника придет другой и просто не даст этому бизнесу работать.

— То есть органам остается только предполагать возможность совершения преступления, вероятность коррупции, и если нет заявления, просто следить за процессом?

— Есть оперативная служба. Получаем информацию, что тот взяточник, берет. Краем уха услышали, что этот дает. Подсылаем нашего человека, он следит изнутри и выявляет недовольных и человеку, которому уже не под силу играть по правилам игры, установленным взятковымогателем, предлагает обратиться в правоохранительные органы. А потом и остальные пострадавшие подтягиваются. Но это раньше было. Сейчас такие действия назвали провокацией и запретили. А Управление по борьбе с организованной преступностью экономической направленности в ГУЭБиПК (Главное управление экономической безопасности и противодействия коррупции МВД России. — «Эксперт») в 2014 году расформировали так же, как и в свое время УБОП.

Эволюция преступности

— Можно ли вкратце дать обзор развития организованной преступности в стране? Кажется, что в таком массовом порядке это явление появилось в середине восьмидесятых.

— Скажем так: вышло наружу. Ведь и при жестком тоталитаризме, при Иосифе Виссарионовиче, были воры в законе. Они жили своей жизнью, но как будто в параллельном мире. Всегда с ними боролись, всегда загоняли в угол и всегда в какой-то степени держали в рамках. А как началась вот эта оттепель, когда разлилась демократия, организованная преступность выползла. И милиция не справлялась… Я не люблю слово «полиция», стараюсь не употреблять, потому что многие наши ветераны натерпелись от полицаев. Милиция она и есть милиция.

— Вы имеете в виду конец восьмидесятых?

— Да, конец восьмидесятых — начало девяностых. Я помню те времена, когда на месяц выдавали на «уазик» двадцать литров бензина — и ни в чем себе не отказывай. Зарплату задерживали. Денег нет, финансирования нет. В органах оставались только фанатики, но фанатикам не легче работать. Разве что друг с другом. Если они сказали: да, пойдем с тобой в огонь и воду, то спина точно будет прикрыта. Конечно, был развал всего и вся, но работать было удобнее и приятнее, потому что ты знал, что милиционер милиционера всегда поддержит.

— Россия недавно столкнулась с волной вышедших из тюрем бывших преступников, которые как раз в девяностые получили крупные сроки по разным статьям. Удивительно, какую огромную работу проделали органы тогда, во время стремительной деградации силовой системы, когда, как считалось, не осталось ни одного честного офицера. Сработало советское кадровое наследие?

— Потому что были специалисты, которых воспитали в советское время. Мои учителя, перед которыми я низко преклоняюсь. Сейчас давно уже нет такой системы подготовки. Реформа за реформой, вымываются не самые худшие кадры.

— А чего недостает нынешней системе подготовки сотрудников органов? Кадров? Школы?

— И школ мало, и сама система другая. Та, которая была, не скажу, что понятийная, но более правильная. Вот я закончил Московскую высшую школу милиции, получил лейтенантские погоны, высшее образование и высшее профессиональное образование. Я юрист и эксперт высшей оперативно-розыскной деятельности. Я думал: сейчас приду и переверну весь мир. Распределили в милицию. Территориальное отделение внутренних дел. Закрепили за мной наставника — Першина Андрея Михайловича, потом Платонова Сергея Константиновича. Я говорю: ну что, всё, вперед, бороться с преступностью? Он дает мне денег: сначала сбегай за водкой. А вы понимаете, середина восьмидесятых, сухой закон, водку сложно добыть. Я сбегал, принес. Хорошо. На следующий день: всё, давайте бороться с преступностью, вот он я из себя весь специалист. А мне: на тебе денег, сбегай за водкой. Вот так гоняли за водкой недели полторы. А потом говорят: вот ты побегал по магазинам, по всем углам, людей, территорию узнал, где что, как и какой криминал. На тебе водку, которую ты принес, она нам сто лет не нужна. Вот смысл: не по бумагам надо учиться, а ножками ходить по территории, по подвалам лазить, за водкой в очередях два-три дня стоять, с людьми разговаривать. Первое дело мне только через полтора-два месяца поручили.

А сейчас, извините, такой был момент. Я работаю в Министерстве внутренних дел, в центральном аппарате, в управлении по борьбе с организованной преступностью. К нам после школы, сразу после школы, в министерство прислали человек пятнадцать выпускников. Все поставлено с ног на голову. Раньше было хорошее правило: только отработав три года на земле, получаешь право работать в управлении внутренних дел, в РУВД. Отработав в РУВД, можешь идти только в городское управление, чтобы самому раскрывать и управлять процессами. И вот лишь когда отработаешь лет десять-пятнадцать в городском управлении, тебя будут рассматривать как кандидата на работу в Министерство внутренних дел.

— Непонятно, зачем теперь такая система. Ведь если идет постоянное сокращение кадров, то под рукой достаточно опытных сотрудников для ротации. Кадрового голода то нет.

— Может, с коррупцией так борются. Как будто человек, придя со школьной скамьи, обладает иммунитетом.

— Вернемся к разговору об организованной преступности. Кажется, что со временем криминальный мир эволюционировал. В девяностые превалировали преступления, которые связаны с силовым компонентом: разбои, рэкет, налеты и тому подобное. Но уже в начале нулевых организованная преступность переключилась на экономические правонарушения, где-то слилась с властными органами, может, поумнела чуть. Стало ли сложнее бороться с ней?

— Ничто не стоит на месте. Но если люди остались в девяностых, то и характер их правонарушений аналогичен. Съездите в глубинку — там тот же рэкет. Но с развитием технического прогресса — появились пейджеры, сотовые телефоны, интернет — наметился сдвиг в интеллектуальную сторону, кулаками стали махать реже. Но и бороться с преступностью отчасти стало проще: техника помогает и совершать преступления, и раскрывать их. Мы же в органах тоже не стоим на месте.

— Есть ощущение, что в мире организованной преступности сейчас доминируют этнические группировки?

— Нет, это не так. Расклад сил в криминальном мире не меняется десятилетиями. Есть стабильная расстановка сил, сформирован некий внутренний баланс. Меняются лидеры группировок, но не их влияние. Думаю, и следующему поколению борцов с организованной преступностью придется иметь дело с тем же раскладом.

Проблема с этническими бандами есть. Но просто в данный момент таков информационный фон. А будут много говорить о дорожных происшествиях — у народа сложится впечатление, что ДТП стало больше. Вот сейчас эта история с коллекторами. И раньше были вышибалы, они совершали те же преступления. Начали о них говорить — и народ стал возмущаться. А что, раньше они этого не делали? Делали. Сейчас заговорили об этнической преступности — и сложилось впечатление, что она выросла. Сложно с ней бороться, но не сложнее, чем с теми же экономическими преступлениями, с той же коррупцией.

Бесконечные реформы

— Вы постоянно говорите о реформах и сокращениях в силовых ведомствах. Я слышал, что в основном увольнения коснулись сотрудников, которые работают «на земле».

— Сокращают всех, просто более болезненно это бьет по оперативным службам, потому что нагрузка опера никогда не сокращается, а только увеличивается. Все идет встречными курсами. Преступность растет, а сотрудников сокращают. Может быть, с точки зрения Министерства финансов, это полезно. Милиция — недешевое удовольствие. Но, как говорили в свое время, если не будешь кормить свою армию, будешь кормить чужую. Так и здесь: если не будешь кормить милицию, будешь кормить преступников.

— Нам говорят, что сотрудников сокращают, но при этом растут их зарплаты. Кроме всего прочего, кажется, что и сама полиция в последние годы изменилась в лучшую сторону — по крайней мере, уровень доверия населения к органам вырос.

— Если говорить о деньгах, то, конечно, всегда хочется большего, хотя правильно исходить из своих реальных потребностей. Но изменилось многое, да. С каким бы отвращением я ни относился к этой реформе, но должен отметить: помимо того, что уволили много профессионалов, вместе с ними зацепили то дерьмо, которое воняло, сильно воняло. Сейчас и профессионалов меньше стало, но и вонять меньше стало.

— Система должна была пройти очищение после девяностых.

— Я все-таки сторонник одной генеральной линии. Вот провели большую реформу — и десять лет не надо ничего трогать, чтобы оперативники могли спокойно работать. А после 2008 года, когда разрушили УБОП, у нас реформы идут ежегодно. По экономической линии пример: сначала создали ОРБ — оперативно розыскное бюро. Потом ДЭБ — департамент экономической безопасности. Тот же ДЭБ несколько раз реформировался: одни управления создают, другие сокращают, третьи объединяют между собой.

Постоянно тасуют личный состав. Сегодня меня сюда посадили, через год переведут в другое место. Все сидят и ждут: ага, в эту реформу меня не выгнали, хорошо. Ничего не буду делать, подожду следующей реформы, авось оставят. Зато тишь и гладь. То есть я не плохой и не хороший — я никакой. И это сейчас вот такая линия в милиции, чтобы люди были никакими.

— Главное — не светиться.

— А как светиться? Пусть будут правила игры. Ты выходишь на футбольное поле, тебе говорят: играй только ногами. Прошло полтайма — говорят, теперь и руками можно. Добежал до ворот — а мяч вообще трогать нельзя. И что делать?

— Такие перетасовки прежде всего разрушают наработанные связи оперативников с информаторами, с землей.

— Эти связи рвутся. Люди перестают доверять. Но потеря информаторов не самое страшное. Информаторы везде есть, были и будут, но это нестабильные источники. Вот получил ты информацию— и что ты с ней будешь делать? Она должна развиваться и подтверждаться. Поэтому оперативное внедрение — шикарнейший способ, например, по борьбе с коррупцией, где нет заявителей.

О государстве

— Органы правопорядка всегда находятся под жестким общественным давлением. Девяностые годы в массовом сознании — это полное бесправие и постоянная опасность для жизни, в чем винят непосредственно милицию. В то же время люди совершенно не представляют, какой была бы действительность девяностых, если бы их представления о силовиках полностью соответствовали реальности. Прошло четверть века. Бесконечные ротации и реформы. Остались ли в системе достойные офицеры?

Остались. Действительно порядочные, у кого нет вот этого сдвига на зарабатывании денег. Вы знаете, я вообще по жизни счастливый человек. Очень счастливый. И мне повезло, что со времен беганья за водкой, как я вам рассказал, до настоящего времени у меня были только порядочные люди рядом. «Честь имею» — для меня это не пустой звук. И вокруг меня люди имеют честь. Может, потому, что я попал туда, где работают фанатики своего дела. Внедрение и система УБОП — я считаю, что это большие, дико сложные, но дико правильные годы моей жизни. Именно правильные.

— Вы за свою карьеру пережили массу несправедливости, прежде всего от государства: и нищета девяностых, и чеченская война, и расформирование УБОП, и убийство дела, которому вы посвятили жизнь. И тем не менее не озлобились на власть, на государство. Почему?

Меня воспитало государство, скажем так, советское государство. Детский сад, ясли-пятидневка, школа… У моей мамы были проблемы, и я в основном воспитывался государством. Я понимал, что в государстве я какой-то маленький-маленький винтик. Но случись что с государством, от меня, маленького винтика, тоже многое зависит.

Второе: я ведь и сам ошибался. Я много ошибался и понимал, что государство, которое к чему-то стремится, тоже вправе ошибаться. Если ничего не делать, как сейчас некоторые структуры, тогда ничего не произойдет. А когда ты к чему-то стремишься, наметил себе цель и к ней стремишься, то ты вправе ошибаться. И государство вправе.

— Государство, власть, конкретные управленцы — вы разделяете эти понятия?

— Не всегда. Есть люди, которые и у власти, и в то же время — государство. Евгений Максимович Примаков — как его можно отделить от государства? Это и власть, это и государство. Это глыба.

— А есть люди, которые не заслужили быть государством?

— Есть. Но бог с ними, это на их совести, если они в отсутствие компетентности полезли управлять нами.

— Люди из силовых структур, связанные с государством более крепкими узами, нежели остальные сограждане, — не столько специфическими обязательствами, сколько понятием чести и достоинства, после развала Союза оказались в идеологическом, ментальном тупике. Стремясь не потерять себя самих, многие провели жесткую линию между Родиной, государством, властью, непосредственными начальниками…

Я скажу так. Вот когда мы идем в лес отдыхать, мы не воспринимаем каждое дерево отдельно. Нам в лесу очень хорошо. Мы можем обратить внимание на какое-то одно кривое дерево, на другое могучее дерево. Но все это лес. Поэтому как можно разделить государство и людей, живущих в этом государстве? Они могут быть кривыми, но они в этом государстве, и я в этом государстве. Если не будет меня, государство потеряет какой-то винтик — большой, маленький, хороший, плохой, но потеряет. В лесу без мусора тоже нельзя. Дерево упало, оно гниет и, может быть, зловоние источает. Но, простите, это лес. Когда будут ровные ряды стройных деревьев — это будет парк, а не лес. В лесу как-то приятнее, правда?

Не потеряли люди достоинства, люди возвращаются к тому пониманию чести, что в них заложено. Каждое деревце все равно стремится вверх, к солнцу, а вместе они сила. Сосновый бор не пустит к себе осину, он ее задушит, и будут сосны — стройные, высокие, как говорят, корабельный лес. Вот это офицерство.

— Просто вы позитивный человек. Я уверен, что вокруг вас есть куча людей, в том числе офицеров, которые с вами постоянно спорят и не согласны с такой картиной мира.

— Верно. И я отвечаю: ребята, а зачем вы спорите? Вы делайте то, что должны делать, и все будет хорошо. Есть грех осуждения. Давайте говорить о хорошем. О себе, о том, что мы не сделали и должны сделать. О том, к чему мы должны стремиться. Я вот сейчас в такой ситуации: стремлюсь помогать милиции, не важно, какой позиции я придерживаюсь. Я верю, что мой опыт пригодится милиции. Может быть, не сегодня и не завтра, может быть, послезавтра. Но я должен передать все то, что передали и мне.

— Кажется, именно благодаря такой философии милиция и выстояла в девяностые. Даже когда люди уходили от нищенской зарплаты в органах в частные структуры, они все равно возвращались на помощь по первому зову.

— Без вопросов. Я массу таких людей знаю. Когда я к ним обращался, к гражданским лицам, они помогали милиции, рискуя жизнью, семьей, репутацией бизнеса.

— Просто очень хочется надеться, что случись, не дай бог, еще один такой кризис, как в девяностые, и милиция (или полиция) опять выстоит, система не рассыплется на кусочки.

— Выстоит, обязательно выстоит.

— Но тогда было советское кадровое ядро, а новых столпов система не родила.

— Родила. Мне жалко, что я не приму участия в этих «новых девяностых», в силу возраста мы все когда-то куда-то уходим. Но я обязательно буду рядом и помогу. Бывших милиционеров не бывает.

Алексей Новгородов 60.jpg ОЛЕГ СЕРДЕЧНИКОВ
Алексей Новгородов
ОЛЕГ СЕРДЕЧНИКОВ