Против анилина

Ольга Андреева
25 апреля 2016, 00:00

На «Винзаводе» без особой помпы проходит первая в Москве персональная выставка Владимира Шинкарева — одного из самых крупных художников современной России. Когда-то он придумал митьков и заслужил почетное звание «А, тот самый!» Но о художнике Шинкареве по-прежнему мало кто знает

Владимир Шинкарев

— Вы часто говорите, что ваши картины сопротивляются современности. А что в современности вызывает ваш протест?

— Современность не очень красива. Александр Бенуа еще в конце девятнадцатого века описывал петербургский пейзаж: «Этот город только уродуется и уродуется… то, что в нем строят, только нелепо, безобразно и пошло». Сильно сказано, и не старым брюзгой каким-нибудь. Вот я и подхватил эстафету: «Современность въедается в тело города, выпивает из него все краски, сама наливается чудовищным анилиновым цветом». Впрочем, это поэтическое преувеличение. Не настолько все страшно. Так я оправдываюсь, что у меня картины такие монохромные: мол, сопротивляюсь современности с ее анилиновыми рекламами.

— Но почему именно монохром?

— Стиль — душа художника, душу не выбирают. Она либо есть, либо нет, и не нужно ее имитировать. Ни слова, ни краски, ни стиль не изменить волевым усилием. А наше время я вижу в том живописном стиле, в котором я его и изображаю.

Владимир Шинкарев. Малая Монетная. 2013 год 67.jpg Фотографии предоставлены галереей Pop/off/art
Владимир Шинкарев. Малая Монетная. 2013 год
Фотографии предоставлены галереей Pop/off/art

Сейчас далеко не все готовы к монохрому. В аннотации к своей выставке Шинкарев писал, что «…Это цвет сопротивления современности, которая ассоциируется с ярким, анилиновым цветом реклам; этот цвет заляпал тонкие, гармоничные цвета реального мира — и реальный мир теперь пристойнее изображать более сдержанным». В своих работах Шинкарев использует прием валерной живописи, что означает работу с оттенками одного и того же цвета. Основные цвета художника — серый, голубой, желто-коричневый. Название его выставки — «Мрачные картины», и крайне сдержанный колорит работ нагнетает напряженность и вызывает самые тяжелые предчувствия. Но Шинкарев — высокий, статный и непоколебимо жизнерадостный человек — немного играет с публикой. Предчувствия зрителя будут обмануты. Да, это далеко не парадный Питер, да, это дворы, случайные прохожие, окраины — все, что может выхватить из реальности случайно сделанная фотография. Но от всех его работ веет такой живой и искренней глубиной, такой возвышающей тишиной и ясностью, что зритель покидает выставку просветленным.

Шинкареву вообще свойствен крайне сдержанный и молчаливый нонконформизм, отличающий хорошо образованного, умного и ослепительно одаренного человека. Шинкарев не склонен стоять на баррикадах. Счастливо преодолев эпоху дворников и сторожей, во второй половине 1990-х он вдохновился проектом «Всемирная литература», создав ряд работ под впечатлением классических произведений. В его пантеон вошли «Илиада» Гомера, «Божественная комедия» Данте, «Страдания юного Вертера» Гете, «Евгений Онегин» Пушкина, «Превращение» Кафки, «Конармия» Бабеля, песня «Елочка». Ни одно из этих произведений Шинкарев специально не перечитывал — чтобы «не сдуть пыльцу первого впечатления». Рисовал до тех пор, пока не понимал, что попал в собственное переживание произведения. Получились странные монохромные полотна, состоящие как бы из инкорпорированных друг в друга плоскостей. Шинкарев вообще мыслит проектами. Он предпочитает работать с большими сериями внутренне родственных картин почти всегда одного размера — 80 на 60. Он давно не рисует с натуры, а пользуется услугами фотографии или собственной памяти. Его пейзажи — это замедленная динамика вечности, выхваченная из этой вечности моментальным лучом взгляда.

— Что из классического искусства прошлого для вас важно сейчас? Как менялись ваши художественные влюбленности?

— Для разных периодов жизни разные влюбленности, в идеале следует все искусство перелюбить, и не по одному разу. Часто бывает: страстно полюбил какого-то художника, потом остыл к нему, даже презирать стал — и вдруг понял его на новом, высшем уровне. Вообще, про такие интимные вещи хочется осторожнее говорить.

— Ирина Антонова, бывший директор ГМИИ, часто говорит, что искусство как род деятельности, возможно, скоро отомрет. На его место придет некий другой вид деятельности. Она имеет в виду, как она выражается, «какого-нибудь борова в спирту». А вы что думаете на этот счет?

— «Боров в спирту» — это она так на Дэмиена Херста жалуется? Ирина Антонова — немало поживший, умный человек и потому, естественно, тоже имеет претензии к современности: мол, уменьшается потребность в пластическом искусстве, идет на смену скучное, концептуальное. Или аттракционы какие-нибудь. Нет, ну как же можно с такой горечью смотреть на мир… Это как если бы Льву Толстому показали стихотворение «Дыр бул щыл» (впрочем, он, к счастью, не дожил до него) и Толстой заявил, что литература скоро отомрет. По-моему, потребность в пластическом искусстве — одна из базовых человеческих потребностей, развитая, впрочем, далеко не у всех людей. Такая, как потребность в пище, сне, тепле. Пища, например, тоже хуже стала, но было бы преувеличением говорить, что, мол, потребность в пище скоро отомрет, а придет на смену потребность в консервантах, эмульгаторах…

— Как вам видится современный художественный процесс? На фоне сильных коммерческих интересов как развивается собственно искусство?

— Вы сами исчерпывающе ответили: искусство, увы, развивается на фоне сильных коммерческих интересов. В семидесятые годы и в начале восьмидесятых деньги, помнится, почти не нужны были. Сколько-то в котельной заработал — и хватит. Сутки в котельной — трое суток картины пиши. Разве не радостнее такое бескорыстное творчество? Потребители такого искусства — ты сам да твои товарищи, оно замкнуто в маленьком дилетантском круге. Но от этого чище и здоровее, как чище пища, выращенная на своем огороде — без консервантов и эмульгаторов. Замкнутый артистический круг в традициях петербургской живописи — такова была установка Павла Филонова, подхваченная Александром Арефьевым: «До меня никто не рисовал. Я это делаю первый».

Владимир Шинкарев. McDonald’s 2. 2007 год 68.jpg
Владимир Шинкарев. McDonald’s 2. 2007 год

Шинкарев давно принял правила игры в современном искусстве. Он перестал быть маргинальной фигурой, и сегодня это один из самых дорогостоящих художников России. Еще в начале 2000-х он начал работать со знаменитой швейцарской галереей Бруно Бишофбергера, которая занимается исключительно современными классиками. В 2008 году работу Шинкарева «Площадь Ленина I» оценили в серьезную сумму — 64750 долларов. В 2010 году он вошел в «Топ-12 современных русских художников». Этот рейтинг, конечно, не отражает подлинное место автора в художественном процессе. «Топ-12» учитывает только максимальные аукционные результаты и дает представление о современных коммерческих видах на отечественное искусство. Тот факт, что Шинкарев в этот список вошел, довольно ясно свидетельствует об уважении, которое питают к нему мировые аукционщики. Это уважение во многом складывается из того, что Шинкарева всегда отличает полное безразличие к прибыльным трендам, он строго следует требованиям своего собственного вкуса и позиции в искусстве. Именно поэтому он всегда узнаваем и всегда так впечатляет.

— Как сейчас вы воспринимаете ленинградские семидесятые-восьмидесятые годы? Тогда в Питере было много и страшного, и великого, и безумного.

— Некорректно старика спрашивать, как ему жилось в молодости: конечно, он скажет, что шестидесятые и семидесятые — прекрасные годы.

— Как развивались ваши отношения с властью? В советское время? В постсоветское?

— Отношения всегда были более чем прохладные, точнее, отношений с властью никогда не имел и не привлекался, если не считать профилактических бесед с сотрудниками КГБ в советское время.

— Я очень хорошо помню всеобщее увлечение митьками. В сущности, митьков восприняли как такую индульгенцию на полный пофигизм и весьма недостойный образ жизни. Это многих погубило. Очень мало кто прочитал в митьковской идеологии вашу образованность, дар. Вас не пугала такая интерпретация ваших дзенских упражнений?

— Если прочитать полный текст книги «Митьки», а там больше пятисот страниц, то митьки совсем не покажутся апологией недостойного образа жизни. Но я принимаю ваше обвинение и каюсь, есть по крайней мере один человек, которому книга «Митьки» навредила: Дмитрий Шагин.

— Вы порвали свои отношения с митьками по причине политической активности Шагина, который поддержал предвыборную кампанию Медведева. Как вы могли бы сформулировать свои политические убеждения сейчас?

— Мне полностью безразлична политическая активность Шагина. Я ушел из группы «Митьки», ничего не зная о предвыборной кампании Медведева. Просто в газете «Коммерсантъ», где была напечатана статья о моем уходе из «Митьков», раздел искусства был переполнен, а пустовал раздел общества-политики, поэтому редактор поместил статью в этот раздел, снабдив абсурдным подзаголовком «Члены арт-группы не сошлись в отношении к Дмитрию Медведеву». Ну, соответственно, текст статьи пришлось подогнать к названию. Это в какое же ожесточенное время надо жить, чтобы группа художников распалась из-за политических убеждений! Нет, я их даже формулировать не буду — какое это имеет значение, я же не политтехнолог, не кинозвезда…

Взлет и падение митьков очень похожи на современный извод Притчей Соломоновых. Это история про то, что настоящая мудрость ищет тишины и не любит ленивых. Книгу «Митьки» Шинкарев написал в 1984 году, как раз когда работал в котельной. Ее главным героем стал приятель-художник Дмитрий Шагин. Это был безбытный, свободный от обязательств и амбиций мир нищего веселья талантливых маргиналов. Мир своеобразной внеполитической и очень дружелюбной аскезы, противящийся любым попыткам социализации. Пребывающие в вечном состоянии алкогольной просветленности митьки немедленно стали любимой игрой околокультурной среды 1980-х. Братишки, сестренки и знаменитое «елы-палы» вошли в фольклор. Именно так в начале 1990-х обращался к машинисту товарного поезда под Воронежем малолетний бандит с обрезом наперевес: «Дык, браток, приехали, елы-палы!» По книге писались диссертации, и китаисты изучали влияние дзен-буддизма на современное христианство в лице митьков. Дзенская философия питерских художников требовала много водки и мало денег. Однако быстро пришедшая слава и не менее быстро уходящее здоровье заставили многих коренных митьков пересмотреть ценностный ряд. К середине 1990-х большинство митьков бросили пить и охладели к группе. На этом бы и следовало закончить игру. Однако тогда митьки уже превратились в знатный и весьма дорогостоящий питерский бренд. Пьяненьких художников возили по Европе, устраивали выставки, про них снимали кино. У бессребреников появились деньги, добыча которых оказалась простой и приятной — митькам надо было просто быть. Для Шинкарева, который к тому моменту стремительно становился очень большим художником и занимался проектом «Всемирная литература», митьки уже значили мало. Но Дмитрий Шагин продолжал настойчиво эксплуатировать созданный другом образ. В 2009 году Шинкарев написал новую книжку «Конец митьков», где попытался объяснить, почему все это надо закончить. Эта книга, по его словам, «подлинная, немифологическая история группы художников “Митьки”, а в сущности, история всего нашего поколения». Как говорит историк и друг Шинкарева Лев Лурье, «книга вся посвящена взаимоотношениям Шинкарева с Шагиным, и она производит слегка безумное впечатление. Потому что там все интервью Мити Шагина в районных газетах образуют какое-то обвинительное заключение». На этом была поставлена точка в истории любви Шинкарева и митьков.

Однако про митьков продолжают снимать фильмы, они организуют громкие акции. Последняя, самая известная, состоялась в 2013 году. Тогда митьки обратились к Минкульту с предложением заменить неполиткорректную картину «Иван Грозный убивает своего сына» на работу более оптимистическую — «Митьки дарят Ивану Грозному нового сына». Сейчас митьки уже давно не художественное объединение талантливых живописцев. Это скорее некое молодежное общественное движение, вроде хиппи, и в каком-то смысле антропологический проект, осуществляемый если не буквально точно по Шинкареву, то хотя бы в намерении. Как сказал в одном интервью сам Шинкарев, в его книгах о митьках «действуют весьма недалекие и совсем не успешные люди, что не мешает им жить и быть счастливыми. Это лучшая модель поведения на все времена, а сейчас особенно». Именно эта крайне симпатичная мысль, как хочется верить, обеспечит митькам бессмертие.

— Что такое петербургский пейзаж в вашем понимании? В чем состоит странная магия Петербурга, которая требует вот такого особого, символически важного, валерного пейзажа?

— Нигде нет такой таинственной хмари в воздухе, как в Петербурге, и нигде нет такой пронзительной ясности. Мне приходилось писать картины во Франции, в Италии, в США — везде разные получаются. Такое ощущение, что везде разные законы преломления света в воздухе. Самое подходящее преломление света — в Петербурге. Для меня, конечно, для того чтобы выразить мое знание о жизни. Полнее и проще всего выразить это знание — писать пейзажи.

— Как вы видите московский пейзаж?

— У меня есть несколько московских пейзажей, все они называются торжественно: «Москва — столица нашей Родины» — и написаны как бы несколько испуганным человеком. Вышел из поезда и рот раскрыл от удивления. Москва, пожалуй, привлекательнее для пейзажиста: холмы, перспективы.

Владимир Шинкарев. Платформа Тарховка. 2015 год 69.jpg
Владимир Шинкарев. Платформа Тарховка. 2015 год

Шинкарев часто повторяет, что его стилистическая манера принадлежит традиции художников «арефьевского круга». Тут придется дать некоторые пояснения. В середине 1930-х в Петербурге сложилась особая пейзажная школа, отчаянно противостоящая официальной интерпретации города как имперской сокровищницы России. Александр Ведерников, Николай Тырса, Александр Русаков — это имена тех, кто создавал школу в довоенные и военные годы. Их художественная память была связана с другими «горожанами» французского финдесьекль — Утрилло, Марке, Дюфи. Как и французы, они любили четкость силуэта, неожиданность ракурса и жанровые прозаические сюжеты, передающие живую и тайную душу города. Их полотна не блистали яркостью. Рисовали они чаще по памяти, стремясь передать не столько точность архитектурных планов, сколько мимолетное впечатление места. Визитной карточкой «ленинградцев» были виды из собственных окон — дворы-колодцы, переулки, брандмауэры, шелушащаяся штукатурка. Исключение составлял их талантливый послевоенный ученик — Александр Арефьев. Окна его коммуналки демонстрировали классический питерский вид с Петропавловкой и невской далью. Этот пейзаж Арефьев не изобразил ни разу в жизни. Сходны не только творческие манеры, но и судьбы «ленинградцев». Все они печальны. Отсутствие возможностей выставляться, полное игнорирование со стороны академиков, нищета, редкие квартирные выставки и членство в самодеятельных обществах вроде «Ордена непродающихся живописцев». Эта же судьба, очевидно, ожидала и Владимира Шинкарева, если бы не жизнелюбивые маскарады митьков в тельняшках и стремительно изменившееся время.

Живопись Шинкарева, уходя корнями в глубокую традицию, обнаруживает к тому же и редкую чуткость к новым стилистическим движениям в искусстве. Оставаясь узнаваемым, он все время меняется. О нем можно было бы сказать словами Григория Сковороды: «Мир ловил меня, но не поймал». Его путь от митьков к сериям «Всемирная литература» и «Мрачным картинам» — история целого поколения российских художников, которые после игр и нонконформистской молодости пришли к аскезе тишины и органной полноте монохрома.