Молочные реки без берегов

Вера Краснова
редактор отдела компаний и менеджмента журнала «Эксперт»
16 мая 2016, 00:00

Фермер Александр Саяпин достиг мировых показателей в производстве молока. Теперь он ищет способ остаться в рамках фермерской модели хозяйства, сохраняя высокие темпы роста

Фото Олега Сердечникова
Фермер Александр Саяпин

«Потолка роста я не вижу. Производительность труда у нас высокая, молоко высшего сорта, соответственно, продается по высокой цене. Экономика хозяйства складывается прибыльно, и все это быстро окупается» — Александр Саяпин, фермер из Калужской области, рассказывает о своем бизнесе легко и радостно, словно к нему не имеют отношения два непреложных факта — что молочная отрасль в России является хронически проблемной и что фермеры остаются маргиналами сельской экономики.

Между тем причин для радости у Александра Саяпина достаточно. Его ферма, оснащенная самой современной, роботизированной техникой, насчитывает почти 500 голов дойного стада, и это не предел — через год она увеличится еще в полтора раза. Надои составляют в среднем 9 тыс. кг молока в год, что соответствует европейским нормам. При этом, что немаловажно, Александр всю жизнь занимается любимым делом. Хотя со стороны кажется, будто не он выбрал профессию, а она выбрала его.

 44-02.jpg Фото Олега Сердечникова
Фото Олега Сердечникова

Еще четырнадцатилетним подростком, в 1991-м, он начал работать в хозяйстве отца — фермера первого, ельцинского призыва. Когда к концу девяностых идея развития фермерства в России со всей очевидностью исчерпала себя, оказавшись нежизнеспособной, судьба подарила Александру еще один шанс. В 1998 году его направили от Ассоциации крестьянских (фермерских) хозяйств (АККОР) на полгода стажироваться в Германию, на ферму по выращиванию мясных бычков. Там он воочию увидел, что на селе можно не только много трудиться, как они с отцом, но и зарабатывать. Полученный опыт оказался бесценным, несмотря на то, что Александру так и не пришлось заниматься мясным скотоводством: модель бизнеса, которую он изучил в Германии, требовала рыночной инфраструктуры, отсутствовавшей в России, в частности возможности закупать уже подрощенных бычков. Пригодилось другое. «Это культура производства, отношение к технике — как ее обслуживать, как ее ремонтировать, технологии выращивания кормовых культур, технология выращивания самих бычков, — вспоминает он. — У меня фотоаппарат был, пленочный еще, и я все фотографировал, с рулеткой везде бегал, в блокнотик записывал. Они (семья фермера. — “Эксперт”) смеялись и говорили: наверное, ты все-таки русский шпион».

Трепетное отношение Александра к своему делу заметили и в России. Оказывается, из сотни посланных в Германию русских стажеров до конца срока продержались сорок человек, а остальные были выдворены немецкими партнерами по причине проявленной недисциплинированности и лени. Поэтому, когда встал вопрос о наборе очередной группы от АККОР, уже для отправки в США, Александр Саяпин оказался в числе первых кандидатов. В штате Миннесота он стажировался вместе с женой — сразу после свадьбы. Молодая семья проработала там год на большой — восемьсот голов — молочной ферме и по возвращении в Россию на заработанные деньги организовала небольшое хозяйство. Правда, вскоре Александр продал своих 15 буренок и пошел на должность зоотехника в один из «совхозов» тульского губернатора Василия Стародубцева. А все потому, что там ему дали карт-бланш на создание большого современного молочного производства, сопоставимого с фермой в Миннесоте. И за три года Саяпин построил и запустил ферму на несколько сотен голов, которая, однако, прекратила свое существование из-за отставки Стародубцева и открывшихся к нему претензий со стороны кредиторов. Тогда Александр решил начать сначала: в 2007-м снова купил 15 коров и взял в аренду 100 га земли.

С тех пор его бизнес развивается только по восходящей. О том, как это ему удается и куда он собирается двигаться дальше, лучше всего расскажет сам Александр.

Поголовье стада на ферме Саяпина чуть меньше 100 голов 44-03.jpg Фото Олега Сердечникова
Поголовье стада на ферме Саяпина чуть меньше 100 голов
Фото Олега Сердечникова

 Человек подстраивается под корову

— Чему такому особенному вы научились в Америке?

— Очень многому. Самое главное — мы там научились коров не убивать, а получать от них молоко. В России даже «Тимирязевка» выпускает специалистов, которые могут убить корову, но не могут от нее получить достаточное количество молока. Сейчас, по прошествии лет, я это понимаю очень четко, потому что я уже после Америки учился в сельхозакадемии и увидел: то, чему нас учат, лучше бы вообще этому не учили. Наша аграрная наука была хороша в пятидесятые-шестидесятые годы, когда она была впереди планеты всей, а сейчас она отсталая. Кстати, все нынешние достижения Запада основаны на технологиях, разработанных в Советском Союзе, начиная от искусственного осеменения и заканчивая беспривязным содержанием коров и доильным залом. Но здесь они не получили развития, и в результате сегодня мы отстаем от Запада технологически лет на двадцать.  

— Что именно в России мешает производить много молока?

— Молоко начинается с теленка, ведь пока корова не родит теленка, она не будет давать молока. Поэтому акцент мы должны ставить не на то, сколько корова дает молока, а на воспроизводство. Корова должна телиться каждый год, потому что она много молока дает только первые 120 дней после отела. Экономика молочного животноводства такова, что первые 120 дней — это прибыльный период, потом надои начинают снижаться, и еще 120 дней корова просто себя окупает, а оставшиеся 120 дней она приносит убыток. Чем больше срок между отелами, тем больше этот убыточный промежуток. То есть все, что корова заработала за первые четыре месяца, кормит ее оставшееся время до следующего отела.

— Значит, в российских молочных хозяйствах проблема с отелами? А в чем тут дело?

— Чтобы коровы телились, они должны хорошо кушать. Это закон природы, потому что, если корма плохие, организм коровы «не хочет» беременеть, так как теленку будет нечего кушать.

— Какой же корм нужен коровам?

Мы кормим их сенажом, вволю, сколько они хотят, и комбикормом. Но комбикорм четко дозируется, и это делает робот: он не только доит корову, но и рассчитывает ей рацион по концентратам. И это тот рычаг, с помощью которого можно влиять на продуктивность коровы, контролировать состояние ее здоровья.

— Как робот рассчитывает коровий рацион?

— У него есть формула, которую задает человек, а дальше он берет параметры каждой коровы, то есть меряет ее продуктивность, стадию лактации, жирность молока, белок. Он следит за ее весом: если она вес увеличивает, он урежет рацион. Для каких-то пород, которые меньше молока дают, комбикорм вообще не нужен, им достаточно травы. Тут все зависит от продуктивности конкретного животного, так как стадо пестрое: и местные коровы есть, и гибриды, и импортный скот — голштинские, красные скандинавские, — и потребности у них разные.

— Значит, можно иметь стадо какое угодно, не обязательно из импортных коров?

— Да, любое. И мне не нужно животных группировать по каким-то признакам — робот персонально с каждым из них работает. Главное, что я получаю благодаря роботам, — стабильность качества молока. Потому что можно получить качественный продукт везде, но гарантировать стабильность очень сложно из-за человеческого фактора. А машины это делают на сто процентов. Хотя человек и здесь может где-то негативно повлиять на процесс, но это легко вычисляется и устраняется.

— Но у нас ведь и до эпохи роботизации молочная отрасль отставала от Европы.

— Еще одна проблема — качество сена, что связано с организацией труда в хозяйствах. Кормами занимается один человек, а коровами — другой, и у них интересы диаметрально противоположные: агроному нужно много центнеров травы с гектара, а зоотехнику нужна питательность корма. Чтобы корм был питательный, я должен очень рано убирать траву, а значит, ее будет мало, и наоборот. Это наследие советских времен, и его очень трудно преодолеть. У нас даже была попытка создать кооператив по заготовке кормов для всех фермеров в округе, но тоже не пошло. И я решил опять сам заготавливать себе корма — взять у них технику и часть полей в аренду. А они хотят еще раз попробовать, поменять агронома, хотя и предыдущему объясняли: ты должен выполнить заказ фермера по качеству травы, никто с тебя не требует урожайности.

Точно так же у нас все борются с хромотой коров, врачи придумали заболевание некробактериоз, вакцины разрабатывают, научные статьи пишут. Хотя все очень просто. У коров ноги болят, потому что они по твердому полу ходят. Представьте: взрослое животное весит 600–800 килограммов, и примерно треть веса приходится на задние ноги. То есть на одну ногу, на маленькое копытце — больше ста килограммов. Когда корова идет по бетонному полу, площадь опоры у ноги еще меньше, чем на земле, поэтому в ноге возникают кровоизлияния. А раз есть кровоизлияние, значит, любая инфекция, которая есть в организме, попадает в благоприятную среду и начинает в этом месте активно размножаться, и мы получаем гнойник. У меня-то нет бетонных полов — и ни одной хромой коровы в стаде. Да, ходят по грязи, и смотрится не очень, когда корова по колено проваливается в землю, но она здоровая при этом.

— Земляной пол ведь и дешевле, чем бетонный?

— Да, хотя есть строители, которым надо заработать на проценте от строительства. Есть СНиПы, требующие все забетонировать, заасфальтировать. Человеку, опять же, не очень приятно в сапогах на работу ходить. Но у нас приоритет —корова. Человек должен приспосабливаться к условиям жизни животного, а не наоборот.

Чтобы коровы телились, они должны хорошо кушать 44-05.jpg Фото Олега Сердечникова
Чтобы коровы телились, они должны хорошо кушать
Фото Олега Сердечникова

 Ферма останется фермой

Какие у вас темпы роста производства?

— В 2007-м мы начали с 15 коров, к 2010 году плавненько подошли к 40 головам и поняли, что пора механизироваться и купили первого робота. После этого увеличили еще стадо, появились большие заказы, в том числе от сети «Азбука вкуса», а потом уже словно снежный ком покатился. Сейчас поголовье дойного стада чуть меньше пятисот — мы выйдем на эту цифру к лету. В следующем году еще 240 голов прибавим, и так дальше. У нас работает девять роботов, а в этом году еще четыре будем ставить.

— Будете превращаться в мегаферму?

— Нет. Дело в том, что есть порог управляемости хозяйства. Я пытался его нащупать и, к моему сожалению, оказалось, что я его уже прошел не заметив. Управляемое, нормальное хозяйство — это 240 голов. Когда их становится 500, ты уже вынужден перестраивать все подходы, либо становясь промышленным производством, либо — как я сейчас делаю — разделять фермы, как раз по 240 голов. И я готовлю фермера, который сядет на этот объект и постепенно выкупит его у меня. То есть это будет независимое производство. Я считаю, что это самый правильный путь, потому что мотивация у наемного работника и у фермера совершенно разная. Если менеджер накосячил, у него сдох теленок или корова, он зарплату все равно получит, а у фермера все из кармана вынимается, и уровень его заработка зависит от количества косяков. Так что будем пытаться фермеров создавать.

— Неужели вас нисколько не касается то, что называют неблагоприятным инвестклиматом в России — административные барьеры, дорогие кредиты, высокие налоги?

Безусловно, касается. Хотя про «высокие налоги» говорить нельзя, в сельском хозяйстве — надо отдать должное — налоги ниже, чем в других отраслях. Многие аграрии воспринимают это как данность, вроде как «нам все должны», но на самом деле это очень существенный объем поддержки. Что касается кредитов, то, конечно, для быстрого развития кредиты нужны. И не столько дешевые, сколько с разумным погашением основного долга. Сейчас убивает, как правило, то, что ты начинаешь гасить основной долг, не выйдя на полную мощность производства. А вот если бы можно было отдавать кредит в конце срока, не растягивая это удовольствие на пять или десять лет, это было бы намного интереснее.

— Вы пользуетесь банковскими кредитами?

Да, я периодически беру инвестиционные кредиты, но не беру текущих, потому что они мне не нужны. Хотя у меня перед глазами очень много примеров хозяйств, которые вообще не берут кредитов и при этом тоже развиваются, перевооружаются. Вопрос в том, какими темпами это происходит. Без кредитов это идет медленно, а с кредитами можно за пять лет в десять раз вырасти, но это более напряженно, у тебя меньше права на ошибку какую бы то ни было, ты должен всегда «на полный газ» давить. Кто-то выдерживает это, но, как правило, не выдерживают. Осложняет дело, конечно, требование залога безумное — 300 процентов, да еще с дисконтом. У нас нет каких-то торговых центров с дорогими квадратными метрами, а земля в России, к сожалению, не является залогом, хотя во всем мире это основной залог. Но и с этим, в принципе, можно жить. А вот административные барьеры — это да, они очень сильно сказываются и на себестоимости продукции, и в целом на возможности производства. В первую очередь речь идет о нашем ветеринарном законодательстве.

— Это старые или уже новые законы?

— Мы живем по нормам семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, и понятно, что они не соответствуют реальности. Например, есть регламентирование хранения кормов: в скирдах, на чердаках. Понимаете? Вот то, что у меня сенаж в упаковке — незаконно. Это лучший способ, но его нет в правилах. Меня можно за это оштрафовать. Доение роботами — этого даже в проектах новых правил нет. То есть там описывается, как надо вымя мыть у коровы, а роботы делают это по-другому, и это тоже нарушение. Такие правила вызывают общее неуважение к законам: я даже не буду пытаться их соблюдать, потому что какой смысл — все равно накажут.

— То есть вы регулярно платите штрафы?

— Да. Я это воспринимаю как налоги: настоящие налоги вроде снизили, а вот такие налоги — ввели. Но большинству людей штрафы, конечно, нервы мотают, потому что не каждый может себе позволить с государством на таком языке разговаривать: «да пошли вы…» Фермеров было бы намного больше, если бы убрали этот избыточный, тотальный контроль, ведь он не помогает устранить некачественную продукцию. Вместо тотального контроля должны быть некие точки, которые можно измерить: по безопасности продукции, по нанесению вреда окружающей среде и так далее. А у нас в правилах написали — температура воды в поилках должна быть 16 градусов. Если она у меня 15 или 17 градусов, меня тоже можно наказать. Зато нынешнее законодательство удобно страховым компаниям. Я с этим столкнулся и перестал страховать животных, потому что мне говорят: вы же не соблюдали ветеринарные правила, какая страховка, это вы сами виноваты.

— Вы не думали о том, чтобы передать свой бизнес детям?

— Думал очень глубоко. Пришел к тому, что детям (у меня их трое) я могу передать только знания, опыт — это главное наследство, которое они должны от меня получить, и я сейчас потихонечку их к этому готовлю. Старшей дочери уже 22 года, и она занимается переработкой молока — это наше подразделение, уже довольно самостоятельное. И всех их я должен подготовить. А дальше, когда мне надоест работать или здоровье уже не позволит, или я решу заняться чем-то другим, например политикой, я продам свою долю в бизнесе, в том числе и детям. Но бесплатно никому ничего не достанется — берите кредит и будьте любезны со мной рассчитаться. Если они не захотят купить, значит, я продам это кому-то другому. 

Детям я могу передать только знания, опыт — это главное наследство, которое они должны от меня получить 44-04.jpg Фото Олега Сердечникова
Детям я могу передать только знания, опыт — это главное наследство, которое они должны от меня получить
Фото Олега Сердечникова