Эффект Юзефовича

Ольга Андреева
23 мая 2016, 00:00

Недавно большое жюри литературной премии «Национальный бестселлер» определилось с коротким списком номинантов. Его возглавляет Леонид Юзефович с новым историческим романом «Зимняя дорога». Гражданская война, мужество, жертвы — обо всем этом уже писали. Однако в романе Юзефовича есть загадка. Разгадав ее, «Эксперт» рассчитывает понять не только историю, но и нечто большее

ТАСС
Леонид Юзефович (на фото) всегда рассказывает две истории

Леонида Юзефовича часто обвиняют в тяжелом пессимизме и общей мрачности взгляда на жизнь. Этот эмоциональный фон оставался бы личным делом автора, если бы Юзефович не был историком, а его чувство жизни не накладывалось на строгую рамку исторического факта. Именно это сочетание документальной стройности и глубоко осмысленной эмоции порождает странный и загадочный «эффект Юзефовича» — особый род исторической науки, синонимичный искусству. Вполне вероятно, что автор «Зимней дороги» легко расстался бы с историей, если бы она была хоть немного менее фантастической. Но мы живем в России. Юзефович всего лишь иллюстрирует очевидное — строгий академический историк здесь порой выглядит так же, как в иной стране мистик или фантаст. Никакая самая причудливая фантазия не выдумает так, как было на самом деле.

 kniga1.jpg

Дело в том, что Юзефович почти всегда рассказывает две истории. Одна происходит на поверхности и составляет сюжет, а вторая как-то таинственно мерцает в странных паузах, интонациях, авторских ремарках и общей музыке повествования. Даже в самой жизнерадостной и чисто художественной своей работе, серии о сыщике Путилине, Юзефович ухитрился пропустить под веселеньким ситчиком детективного жанра суровую нитку какой-то глубокой вселенской задумчивости. После всех путилинских приключений ты обнаруживаешь, что только что прочитал историю бессмертной души, которая блистала божественными дарами и вот исчезла с лица земли, как не было. Это трагическое бассо-остинато обеспечивает милому Путилину жизнь вечную получше, чем все его приключения. Последняя книга Юзефовича-историка, «Зимняя дорога», трагична просто по факту — в конце все погибли, перед этим претерпев муки. Но сделана она по тому же принципу: сначала читателя захватывает локальный исторический сюжет, а вот потом… Читатель начинает догадываться, что ему рассказывают совсем другую историю.

***

«Зимняя дорога» — название очень пушкинское. Ту «Зимнюю дорогу» все учили наизусть и цитировали по случаю. Случаи такие выдаются часто. Кому не знакома эта долгая русская езда по тем самым печальным полянам с их печальной луной и тройкой борзой? Вот только однажды, перечитывая «Зимнюю дорогу» в сто двадцать первый раз, ты понимаешь, что это не про природу. Пушкин как будто поймал обычный среднерусский пейзаж в клетку особого времени-пространства, где ничто не подает едущему приветливого знака: привет, друг мой, ты все делаешь правильно, ты движешься к цели, все в порядке. На той пушкинской дороге — ни огня, ни черной хаты. Это отсутствие ориентиров превращает движение в чистую идею. Это движение из ниоткуда в никуда, движение само по себе. Там, в конце пути, вроде бы ждет милая Нина, и это все оправдывает. Но и с Ниной все как-то странно. Пушкинисты говорят, что в жизни Пушкина никогда не было реальной, живой Нины. Героиня «Зимней дороги» — лишь некий условный образ жены, которая ждет нас где-то, в безвестной вечности. Пушкинская Нина никогда не дождется, а дорога никогда не кончится. Но сам процесс движения по ней есть акт какого-то искусительного напряжения воли, тайного духовного подвига не столько перед людьми, сколько перед каким-то другим наблюдателем. Дело как будто не в самой дороге, а в этой трудно формулируемой необходимости по ней ехать. Цели нет, только версты полосаты, но ехать обязательно надо, всегда вперед, вперед, сквозь волнистые туманы. Зачем? Почему?

***

В качестве сюжета Юзефович выбирает странный и диковатый эпизод, случившийся в самом конце Гражданской войны в снегах якутской тайги. Этот эпизод не имел никаких исторических последствий, никак не изменил судьбу страны или даже собственно Якутии, хотя там о нем вспоминают до сих пор. Но ни в каких общероссийских учебниках истории его нет и никогда не будет.

И. Я. Строд 58-02.jpg
И. Я. Строд

В августе 1922 года Сибирский добровольческий отряд под началом бывшего колчаковского генерала Анатолия Пепеляева выдвигается из Владивостока в северный порт Аян, что под Охотском, дабы прийти на помощь восставшим народам Якутии, недовольными большевистской властью. Бессмысленность затеи становится очевидна уже по прибытии армии Пепеляева в порт Аян. Пока белое руководство во Владивостоке собирало экспедицию, восставшие народы Якутии успели проиграть все и сдаться. А пока Пепеляев плыл в Аян, белые генералы успели уйти от большевиков в Корею и Китай. Пепеляев шел в никуда, из ниоткуда, ни для чего. И все-таки шел. Следующие осень, зима и весна проходят в страшных, полуслепых блужданиях по бесконечной тайге, без связи с внешним миром и даже с противником. Блуждают по тайге и белые, и красные. Ни один из цветов не спасает от страданий. Этот ад беспартиен, он для всех один. Генералу Пепеляеву со стороны Красной армии противостоит командир Строд, латгалец из Белоруссии. В рядах якутских красных Строд оказался совершенно случайно, как и Пепеляев в рядах владивостокских белых. Строд не оплот красной идеи, а Пепеляев не оплот самодержавия. Это вообще не их война. Заканчивается поход полным разгромом и арестом почти всех участников пепеляевской армии. История якутской эпопеи, потребовавшей невероятного, нечеловеческого мужества, не оставила после себя даже ряби на поверхности большого исторического моря. Кроме ее участников свидетелем ее оказался только кто-то там, наверху, и еще Леонид Юзефович.

Весь роман строится на равноправном диалоге двух персонажей — Пепеляева и Строда. Белый генерал Пепеляев писал в своем дневнике: «Меня гнетет всякая неправда, ложь, неравенство. Хочется встать на защиту слабых, угнетенных. Противны ложь, жестокость. Господи, научи меня делать побольше добра». Красный командир Строд, стихийный последователь Кропоткина, не вел дневников, но мог бы подписаться под каждым словом своего исторического противника — сам он воевал за то же самое. Строд победил. Его ждали слава героя, карьера писателя и наконец суд и расстрел в 1937 году. У Пепеляева впереди — суд, тюрьма и расстрел в 1938-м. Юзефович демонстрирует идеальный образец исторического мышления, совершенно свободного от всякой идеологии. Его история не раздает наград, не знает правых и виноватых. Смысл ее всего лишь в том, что она была. Знание того, что будет потом, и еще потом, и еще — суть тяжкий груз потомка. Юзефович это знает. Сначала героем окажется Строд, потом, на руинах СССР, лавры вроде бы уйдут к Пепеляеву, а потом… Эти странные блуждающие лавры просто повиснут над той тайгой в немом молчании. Все герои погибли, все, к чему они стремились, растоптано в пыль, и тем не менее они были — глухой голос Юзефовича не позволяет ни торжествовать победу, ни оплакивать поражение. Усилие, которое он предлагает совершить читателю, иное по природе.

***

Историческая результативность героев вообще мало интересует Юзефовича. Он не про то. Предельность, ослепительность, то самое пушкинское неизъяснимое наслаждение, которое есть у бездны на краю, — вот что важно автору. В этой истории все доведено до крайности, до самого последнего пространственно-временного предела.

События, происходящие при температуре 40 градусов ниже нуля днем и 58 ночью, — это то, что происходит не с нами, а с нами произойти не может никогда. Якутия Пепеляева—Юзефовича — это сновидческая Гиперборея, место, где живут люди с песьими головами и с неба падает птичий пух. Примерно так представлял себе Север Геродот. Овидий, изгнанный на самый край ойкумены, с ужасом рассказывал, как зимой замерзает море. Север — это такое место, где человек очарован и пленен, где красота синонимична смерти, где все уже не совсем реально и сама возможность жизни кажется весьма сомнительной. На Севере человек так близок к краю, что не всегда замечает, как перешел грань и как вернулся обратно. Север истончает плоть и обостряет иное, ту часть человеческого существа, которая есть дверь на другую сторону мира. Юзефович с документальной отстраненностью, старательно не мешая читателю включать воображение, описывает эмиряченье — странное, нигде, кроме Якутии, не встречающееся психическое заболевание, похожее на медицинский эквивалент временного инобытия. Человек, страдающий эмиряченьем, будучи внезапно разбужен ночью, впадает в состояние гипнотического подавления воли и подчиняется любому приказу. Это Север, господа. Впрочем, действующие лица пепеляевской эпопеи — дети европейской цивилизации. Они по очереди видят сны, читают Метерлинка в тайге, пишут стихи и письма домой, которые невозможно отправить, готовятся к смерти и мечтают о счастье всего человечества. Эта предпоследняя магия, которая охватывает душу на пороге неведомого.

Кроме географии есть еще и время. Революция, Гражданская война — еще одна причина, по которой бытие истончается и рвется. Революция отменяет старые причины и следствия, привычные логические цепи волевым образом разрушаются. Наступает паралич логики, который призывает в качестве действующего лица не неизбежность, а чудо. Именно чудо приводит к власти одних, и то же чудо приводит других к гибели. Все возможно, все разрешено и все осуществимо. Глава Белого Приморья генерал Дитерихс мечтает восстановить империю под началом допетровских стрельцов. Пепеляев мечтает объединить человечество на принципах равенства и братства. Якуты мечтают о щедрых американских концессиях на пушнину. Все это утопии. Но чем они хуже утопической, призрачной власти большевиков, которые пришли из ниоткуда и тоже вовсю эксплуатируют энергию чудесного? Все надмирное вот-вот произойдет. Из якутской тайги всего два шага до вселенского счастья, звезды-полынь и коней Апокалипсиса.

***

Юзефович умножает место на время и получает нереальность в квадрате. Якутия в огне — оксюморон вроде живого трупа, Толстой бы оценил. А теперь давайте попробуем в этой системе координат рассказать совершенно реальную историю, опирающуюся на множество документов, детально проработанную со всей академической дотошностью профессионала. Нетрудно догадаться, что вы получите не учебник истории. Но если не его, то что? Юзефович разворачивает перед читателем акт строительства хронотопической бездны, в которой разыгрывается совершенно иррациональное событие — зимний поход генерала Пепеляева из ниоткуда в никуда. Верховодит в этом походе иная логика, не имеющая отношения ни к политике, ни к истории вообще.

Вопрос «зачем и куда я иду?» встает перед Пепеляевым постоянно. Несколько раз в течение всего похода у него есть шанс повернуть назад, свернуть с пути, ведущего к верной гибели. И каждый раз Пепеляев выбирает одно и то же — зимнюю дорогу, вперед, вперед. Однажды, получив письмо с предложением сдаться, Пепеляев записывает в дневнике четыре причины для отказа. Первая — о православной вере, которая попрана большевиками, вторая — о народе, который против них, третья о их, большевиков, хитрости и цинизме, а четвертая, очевидно важнейшая, о «душевных настроениях». Их Пепеляев обозначает просто: «Хочется чашу страдания испить до дна». И снова на горизонте появляется Пушкин со своим упоением в бою и неизъяснимым наслаждением бездны. А Юзефович сдержанно и скупо комментирует выбор Пепеляева: «В его стихах и речах, которые он предварительно набрасывал в блокноте, Якутскому походу дается недвусмысленное определение — “крестный путь”».

Все, слово сказано. Европейская цивилизация, оказавшись в тайге, внезапно обращается к своим истокам и демонстрирует верность древним библейским онтологическим принципам. Юзефович пишет о последней форме героизма, за которой начинается святость.

Мяч, докатившийся до вершины холма и замирающий на долю секунды, может или вернуться назад, или перекатиться на другую сторону. Там, на вершине холма, происходит выбор. И ни Бог, ни человек ничего не решают. Просто чудо. Зимой 1922–1923 годов мяч истории докатился до Якутии и замер. С одной стороны стоял Пепеляев, с другой — Строд. Тщательно исследуя исторические причины и следствия, Юзефович обнаруживает в истоке странную надисторическую волю, совершенно безразличную к законам общества и к собственно человеческой судьбе. Железная логика истории вдруг обращается в логику сновидения. Путь по сновидческой Гиперборее ведет не к победе и власти, но к чему-то иному. Юзефович принципиально отказывается от крепкого заднего ума потомка, который уже знает, «на чьей стороне правда». Автор действительно что-то знает или скорее догадывается, но его догадки не помогут нам выбрать правых и виноватых, подстелить соломки, чтобы упасть помягче. Догадки Юзефовича вообще не про это. Скорее они про то, что история многослойна, что в каждом отдельном слое история своя и смысл каждой — разный. Суть усилия по пониманию прошлого — собрать все истории и рассказать их одновременно, по возможности синхронно и достоверно. В результате такого повествовательного акта должно произойти нечто неожиданное. История со своим текучим стрелообразным временем таинственным образом вдруг превратится в вечность. Из горизонтальных напластований разнонаправленных целеполаганий вдруг сложится стройная вертикаль принципиально иного смысла. Какого?

По пути в порт Аян один из участников экспедиции Пепеляева, варшавский полковник Кронье де Поль, военным безумием занесенный в Приморье, читает Метерлинка. Он читает его внимательно и выписывает понравившиеся цитаты в дневник. Ни мы, ни Юзефович никогда не узнаем, почему Кронье де Поль записал именно эти слова Метерлинка, но именно они отвечают на вопрос «зачем?»: «Мы знаем, что во вселенной плавают миры, ограниченные временем и пространством, — говорит Метерлинк, — они распадаются и умирают, но в этих равнодушных мирах, не имеющих цели ни в своем существовании, ни в гибели, некоторые их части одержимы такой страстностью, что, кажется, своим движением и смертью преследуют какую-то цель». Ради этих слов Метерлинка и написана книга. Это и есть то самое иное, что вело Пепеляева по якутским снегам. Это иное — такое страстное и яростное — чаще всего оказывается совершенно не видимо ни глазам потомков, ни глазам современников. В суете побед, за звоном литавр и чествованием победителей до него никому нет дела. Оно — то самое легкое дыхание истории, которое, будучи развеяно по холодному миру, останется после истории и после человека. Леонид Юзефович, проделавший колоссальную работу документалиста, в конечном счете сумел запечатлеть не собственно событие, а вот это легкое дыхание жизни, ее сакральную тайну и ее сердце, когда-то развеянное над якутской тайгой.

В финале своей «Зимней дороги» Юзефович честно признается: «Мне трудно объяснить, для чего я написал эту книгу». Это признание большого мастера, который очень хорошо понимает, что делает, и очень хорошо знает о прямолинейности читательского мышления. Юзефович вынужден рисковать, но этот риск оправдан. «Зимняя дорога» в конечном счете оказывается не историческим романом, а чем-то бо́льшим. Это роман о сути человеческой цивилизации, которая состоит не в победе, а в нашей страсти.