Трансформация, а не восстановление

Михаил Матовников
24 октября 2016, 00:00

Проверенные рецепты роста перестали работать, предприятия вынуждены не ждать восстановления спроса, а искать новые рынки сбыта. Трендом становится рост экспорта в нетрадиционных секторах. Выход на экспорт процесс непростой, поэтому прогресс идет небыстро, но по его завершении возможен переход к новому этапу быстрого роста

Текущий экономический кризис — самый затяжной в новейшей истории России. Спад ВВП длится уже восемь кварталов подряд, намного дольше, чем в 2009-м (четыре квартала) и в 1999-м (три квартала). В отличие от кризиса 2008–2009 годов сейчас наблюдается значительное снижение реальных доходов населения, на 10% по сравнению с 2013 годом.

Однако ситуация в реальном секторе экономике далека от критической. Прежде всего бросается в глаза рост прибыли компаний: сальдо прибыли и убытков компаний реального сектора в 2015 году увеличилось на 73% по сравнению с 2014 годом и на 9,4% против 2013-го. В 2016 году рост продолжился и при сохранении текущих тенденций по итогам года может составить еще 5%, что обеспечит рекордное значение показателя за всю историю. При этом сальдо растет не только за счет роста прибыли прибыльных компаний, но и за счет сокращения убытков убыточных предприятий (см. график 1)

 108-05.jpg

Ухудшение качества корпоративного кредитного портфеля тоже оказалось намного меньше, чем в 2009 году. Иногда это объясняют сокрытием реального положения дел банками, которые фальсифицируют отчетность, но кроме упомянутого роста прибыльности есть и другие объективные критерии. Например, резкий рост объемов корпоративных депозитов у компаний всех секторов экономики и даже малого бизнеса, а также значительный объем погашения корпоративных кредитов прямо свидетельствуют, что у компаний явно имеются деньги.

Однако в отличие от предыдущих кризисов восстановление идет заметно медленнее (см. график 2). После быстрого, хотя и весьма умеренного по меркам 2009 года падения в начале 2015 года промышленное производство растет очень слабо, все еще отставая от уровня 2013 года на 1,5%.

Это совершенно не похоже ни на быстрый отскок после 1999 года, ни на возвращение к «нормальным темпам роста» в 2010-м. Все это дает многим экспертам основания ставить диагноз, что наш кризис явно будет развиваться не по сценарию V-кризиса с быстрым отскоком, как в России после 1998 года, а по сценарию L-кризиса, как в Японии в 1990-е, когда за периодом роста последовал длительный период стагнации, названный «потерянным десятилетием».

 

Старые двигатели роста заглохли

 

Однако, возможно, этот вывод все же преждевременный: за любыми диагнозами должно стоять понимание сути происходящих событий, а не опора на исторические аналогии.

Прежде всего, надо констатировать, что механизм роста российской экономики, исправно работавший в 2000–2013 годах, перестал работать. Главный фактор прошлого роста — постоянный рост внутреннего спроса, основанный на росте реальной заработной платы. Именно стимулирование внутреннего спроса за счет повышения зарплат в бюджетном секторе и пенсий было важной частью антикризисного плана 2008 года, потом «майские указы» президента в 2012 году дали дополнительный толчок потребительскому спросу (см. график 3).

 108-06.jpg

Одновременно банки, заметив рост доходов населения, активно способствовали потребительскому буму, развивая потребительское кредитование физических лиц: с 2010 по 2013 год потребительские кредиты (кроме ипотеки) выросли с 5,4 до 9,7% ВВП, добавляя к внутреннему спросу почти по 1,5% ВВП каждый год. Теперь это в прошлом: банки получили значительные убытки по потребительским кредитам, многие заемщики оказались в бюро кредитных историй с испорченной репутацией, да и сами граждане получили неприятный урок финансовой грамотности: «не все кредиты одинаково полезны».

Проводится крайне осторожная политика повышения бюджетных зарплат и пенсий, учитывая большой дефицит бюджета, а потребительское кредитование сокращается, дополнительно сдерживая восстановление спроса. Можно говорить, что этот источник экономического роста в значительной степени исчерпан, спрос населения будет восстанавливаться, но не сможет вывести экономику на траекторию быстрого роста.

Второй важный фактор роста в прошлые полтора десятилетия — быстрый рост бюджетных расходов, которому способствовал быстрый рост поступлений от налогов на нефтяную отрасль. По всем прогнозам, восстановления цен на нефть до прежних уровней ждать не приходится, а Минфин ищет пути сокращения дефицита бюджета. Часть мер связана с ростом налогов, часть — с сокращением бюджетных расходов, в любом случае итоговый эффект консолидации бюджета на экономический рост будет отрицательным, и это надо учитывать.

Инвестиционного спроса нельзя ожидать до начала экономического роста, а рост запасов в промышленности дает только небольшой временный эффект.

Отдельно надо сказать о влиянии денежной политики. Поддержание высокой ключевой ставки обеспечивает достижение низкой инфляции фактически за счет ограничения внутреннего спроса, это также сдерживает восстановление экономики. При этом есть все основания полагать, что такая политика будет продолжена не только до достижения цели по инфляции к концу 2017 года, но и далее — до закрепления инфляционных ожиданий на низком уровне и достижения долгосрочного успеха политики снижения инфляции.

 

Спасительный экспорт

 

Остается только один источник экономического роста — за счет внешнего сектора. Собственно, именно сокращение импорта и рост экспорта и стали главными факторами, удержавшими ВВП от резкого падения в 2015 году (см. график 4). Причем именно сокращение импорта стало самым значимым фактором. Стоит отметить, что часть сокращения оказалась возможна за счет импортозамещения, а часть — просто за счет падения потребления внутри страны. Это особенно заметно на рынке автомобилей и инвестиционных товаров.

В ситуации глубокой девальвации рубля можно было бы ожидать резкого роста экспорта из России. К сожалению, статистика платежного баланса не дает обнадеживающих результатов (см. график 5).

 108-07.jpg

Российский экспорт в долларовом выражении падает, причем не только нефтегазовый, но и ненефтегазовый, а также в секторе услуг. Не в последнюю очередь это связано с неблагоприятной динамикой на внешних рынках. Низкий глобальный экономический рост, в особенности трудности китайской экономики, ведет к снижению спроса не только на нефть, но и практически на все товарные категории российского сырьевого экспорта.

Однако данные ФТС позволяют посчитать изменение экспорта не только в долларовом, но и в натуральном выражении. Мы провели такой расчет для 200 крупнейших товарных категорий российского экспорта, на которые приходится 96% экспортных поступлений (см. таблицу).

Наши расчеты показывают, что в долларовом выражении экспорт по этим 200 товарным категориям упал на 25,1%, что близко к данным платежного баланса (–25,7%), однако, если посмотреть на динамику в постоянных ценах, выясняется, что экспорт вырос на 8%, причем в части металлургии он даже сократился на 1%; экспорт удобрений вырос всего на 1%; экспорт прочей химической продукции увеличился на 5%, хотя именно химия считается одним из главных бенефициаров глубокой девальвации рубля. Экспорт энергоносителей (включая уголь и продукты их переработки) вырос на 8%.

Зато максимальные темпы роста показали лесная промышленность, сельское хозяйство и продукты их переработки — по 16–17%, несмотря на снижение мировых цен. В деревообрабатывающей промышленности это привело к заметному улучшению финансовых показателей компаний сектора и резкому снижению уровня проблемной задолженности (до кризиса это был наиболее проблемный сектор банковского кредитования).

 

 108-04.jpg

Зато «прочий» экспорт вырос на 12%, а сама эта категория уже составляет 13% экспорта из России. Не стоит забывать и об экспорте услуг, причем это не только въездной туризм, но и образовательные, медицинские, транспортные услуги, услуги офшорного программирования. Во втором квартале 2016 года экспорт услуг из России (12,6 млрд долларов) был почти вдвое выше экспорта природного газа (6,5 млрд долларов).

Если смотреть еще детальнее, анализируя динамику отдельных отраслей обрабатывающей промышленности, то мы увидим интересную картину: большая часть подотраслей промышленности уже перешла к росту. Растут пищевая промышленность, деревообработка, производство бумажных изделий, текстильная и швейная промышленность, производство изделий из пластмассы и резины, химическая промышленность и фармацевтика. Но, к сожалению, доля большинства из них в экономике невелика.

Пока падают такие крупные сектора, как металлургия (из-за проблем с внешним и внутренним спросом), нефтепереработка (из-за налогового маневра в нефтяной отрасли фактически ушло субсидирование неэффективного экспорта темных нефтепродуктов, которые и показали наибольшее падение), автомобилестроение и машиностроение, причем в машиностроении уже наблюдается рост в секторах, обслуживающих наиболее динамичные отрасли экономики — сельское хозяйство и деревообработку, нефтяную промышленность; прочие сегменты машиностроения пока сильно зависят от восстановления внутреннего инвестиционного спроса. Падает производство стройматериалов, хотя растет производство листового стекла и керамических изделий, включая санфаянс.

«Новые» экспортеры

 

Анализ товарной номенклатуры показывает, что рост происходит за счет активного расширения экспорта. Важно, что экспорт растет в большом количестве отраслей, включая те, о которых мы точно не думали как об экспортно ориентированных.

Мне довольно часто приходится ездить по российским регионам. На встречах с местным бизнесом я каждый раз сталкиваюсь с примерами совершенно удивительного экспорта.

Российские ткачи из Иваново рассказывают о начале экспорта тканей. Если 2015 год был годом импортозамещения, то весь рост 2016 года обеспечен ростом экспорта. Эти слова подтверждает и статистика ФТС, свидетельствующая о росте экспорта тканей из России в первом полугодии 2016 года на 7% в долларовом выражении.

Российские поставщики автоконцернов тоже пошли на экспорт со своей продукцией, не сумев ее продать в России. Сами автоконцерны, построившие в России производства с прицелом на российский рынок, вынуждены перейти к экспорту из России комплектующих на свои европейские заводы, причем Ford, Volkswagen и Nissan экспортируют автомобильные двигатели.

Сообщалось, что 30% продукции Procter & Gamble, производимой в России, идет на экспорт. Кстати, производство моющих веществ — один из самых быстрорастущих сегментов химической промышленности. В недавнем интервью руководитель L’Oreal говорил о 10% экспорта из России.

В потоке новостей о нетрадиционном экспорте из России вообще много сообщений именно от российских подразделений международных концернов. Для этого есть две веские причины. Во-первых, иностранные компании должны объяснять своим акционерам, что с их российскими активами все хорошо и они находят пути повышения их рентабельности. Во-вторых, для этого есть и серьезная объективная причина. Последние пятнадцать лет в Россию активно инвестировали именно международные концерны, с международно конкурентоспособным продуктом, брендом, современным технологиями производства и организации труда, всеми международными сертификатами и налаженной системой глобального сбыта и логистики. Именно они, не сумев продать товар в России, смогли наиболее оперативно организовать его экспорт на другие рынки.

Российским производителям было намного труднее. Столкнувшись с падением спроса внутри страны, они стали искать новые рынки — и многие их нашли. Это непросто, надо искать новых партнеров, проходить сертификации, причем не только за рубежом, но и в России.

Вообще, российское валютное и экспортное законодательство особенно подозрительно относится именно к новичкам на экспортном рынке, подозревая в них однодневки, выводящие капитал, и мошенников, желающих незаконно возместить из бюджета НДС. Сама процедура декларирования такова, что без специальных знаний невозможно заполнить таможенные документы, что требует обращения к особым специалистам, посредникам и таможенным брокерам, не говоря уже о сертификациях и иных административных препонах.

Тем не менее после первых трудностей уже в 2016 году экспортный рост явно усилился.

На встречах бизнесмены часто рассказывают подобную историю: «У нас было 35 процентов российского рынка, и мы стремились нарастить долю рынка до 40 процентов. Это трудно, а перспективы роста все равно ограничены. Когда мы вышли на внешний рынок, мы вдруг поняли, что у нас всего один процент мирового рынка, теперь перед нами поистине неограниченные перспективы!»

То, что экономика России составляет всего 2% мирового ВВП, не проклятие России, а возможность значительного роста в широком спектре отраслей. Очень важно, что этот рост возможен не в узкой группе отраслей, о которых все знают и говорят (химия, сельское хозяйство, пищевая промышленность), но и практически во всех сегментах.

Опыт общения с российскими предпринимателями в разных регионах страны в рамках организуемых Сбербанком встреч с корпоративными клиентами показывает, что на самом деле многие, даже имея некоторую долю экспортной выручки, считают это направление не стратегически важным, а скорее некоей «антикризисной мерой». Понимание стратегической важности экспорта приходит постепенно.

Уже год назад стало видно, что формируется новая реальность экспортного роста, заметная не столько по статистике, сколько по новостям отдельных компаний, динамике разных подотраслей обрабатывающей промышленности и даже сферы услуг. В ходе наших встреч с предпринимателями мы среди прочего предметно обсуждали возможности экспортного роста. И теперь, посещая те же регионы повторно, я регулярно встречаюсь с клиентами, которые благодарят за подсказанную идею. Говорят, что пересмотрели стратегию и уже добились заметных успехов.

На таких встречах, конечно, задают много вопросов, причем если в 2014 году вопрос о курсе доллара подразумевал, что спрашивающий хотел бы убедиться, что рубль не упадет слишком сильно, то теперь беспокойство вызывает риск укрепления курса рубля. Очень часто выражают надежду на возможно более длительное действие санкций, а особенно контрсанкций.

Возникает резонный вопрос: почему экспортный рост в нетрадиционных отраслях оказался возможен сейчас, а не в 1998 или 2008 году?

В кризис 1998 года наши производители действительно получили фору: они на старых, еще большей частью советских мощностях начали постепенно отвоевывать у импорта внутренний рынок. Бизнес получил средства для рывка, а дальнейший экономический рост, во многом основанный на росте цен на энергоносители, дал возможности и время для инвестиций.

К кризису 2008 года многие компании подошли в значительной степени обновленными, с новыми производственными мощностями — и новым продуктом, отвечающим мировым требованиям, с которым они в разной степени эффективно боролись за внутренний рынок с импортом. Девальвация 2008 года, безусловно, помогла, особенно в части импортозамещения, но она была не столь значительной, а конкурентные преимущества оказались во многом «съедены» последовавшим быстрым ростом зарплат в бюджетном, а потом и в частном секторе.

Более того, особого смысла выходить на внешние рынки не было: кризис был коротким, длился всего четыре квартала против нынешних восьми. На внешних рынках ситуация в 2008 году тоже была очень трудная. Тогда был мировой финансовый кризис, внешний спрос резко сократился, упали и мировые цены, так что внешний рынок был не лучше, а хуже внутреннего. Но главное, в 2008 году не было глубокого падения внутреннего спроса.

Сейчас же за счет резкого падения курса все российские затраты резко снизились. Например, по долларовому уровню заработной платы Россия к 2015 году опустилась ниже индустриальных районов Китая и ряда стран Южной Европы (см. график 6). Аналогичным образом сократились и все прочие затраты.

Безграничные перспективы

В 2015 году на внешний рынок наши компании (как и «дочки» иностранных производителей) пошли не от хорошей жизни, а чтобы продать излишек не проданной на внутреннем рынке продукции. Это не спасло от падения объемов производства, но позволило частично амортизировать падение. При падении внутреннего спроса на 10% производство сократилось всего на 5%, эту разницу и обеспечил внешний сектор.

А вот оказавшись на внешнем рынке и получив соответствующий опыт, компании вдруг заметили, что работа на внешнем рынке представляет собой отличную стратегию, обладающую заметными преимуществами перед концентрацией на внутреннем рынке.

И главное из этих преимуществ — принципиально иной объем рынка. Для многих производств внутренний рынок изначально мал, поэтому начинать многие, например машиностроительные, проекты с прицелом только на внутреннего потребителя бессмысленно, но с учетом мирового рынка перспектива оказывается совершенно иной. Большой внутренний рынок дает фору при разворачивании производства, тестировании продукции — но настоящие возможности открываются именно на внешних рынках.

При экспортной ориентации перестает быть принципиальной проблема трудностей покупки импортного оборудования после девальвации: если мы работаем на экспорт, то и наши все конкуренты покупают то же оборудование, зато все прочее в России оказывается заметно дешевле.

Общение с нашими экспортерами показывает в целом одну и ту же схему: сначала возникает пробный экспорт в небольших объемах, для его начала требуется преодолеть изрядное число внешних и внутренних трудностей, потом экспорт постепенно растет, а далее происходит переосмысление стратегии и начало тиражирования достигнутых успехов. После непростой трансформации возникает возможность быстрого роста.

Проблема в том, что крупные сектора экономики, включая строительство, розничную торговлю, металлургию и другие отрасли — традиционные экспортеры сырья, сталкиваются с ограниченными возможностями роста. Если же две трети экономики будет стагнировать, а треть — быстро расти, итоговый рост может оказаться совсем небольшим. Однако по мере роста доли новых секторов и развития альтернативного сектора, подключения к экспорту все новых компаний в разных секторах рост будет ускоряться.

Собственно, основная надежда нашей экономики состоит именно в том, что L-кризис вдруг приведет к ускоряющемуся росту за счет выхода на внешние рынки все большего числа компаний, а значит, экономика пройдет по иной букве — U.