КЫЧЬ

Культура
Москва, 27.11.2000
«Эксперт Северо-Запад» №20 (27)
Ни шагу назад от советских неврозов

Если представить литературу в образе некоего большого пространства, некоего поля, то, наверное, трудно будет отвергнуть и напрашивающийся образ огороженного на этом поле загона, ограниченного вехами актуальности. И тогда придется признать, что изгородь, отмечавшая границы загона актуальности на 1991 год, окончательно сгнила, почти затерялась в памяти, исчезла из кругозора путника, идущего через это поле на грани нового века/тысячелетия. Это, видимо, было остро прочувствовано одним из живых классиков новой русской литературы, Татьяной Толстой, чья проза в эпоху перестройки привлекала всеобщее внимание новыми обертонами реалистического дискурса и, конечно же, прежде всего насущностью тематики.

Сейчас, десятилетие спустя, когда в актуальном пространстве прозы с одной стороны оказались пограничные по жанрам филолог Гаспаров и философ Пятигорский, с другой - суперрадикальные в нарушении табу прозаики Сорокин и Могутин, когда даже железобетонный, казалось бы, в своей традиционности мэйнстрим потеснился, дав место "прикольным" Пелевину и Максу Фраю, когда, грубо говоря, никто не знает, где кончается fiction и начинается non fiction, у социально вменяемого автора не оставалось иного выбора, как, фактически перечеркнув собственные достижения, начать игру на непривычном поле постмодерна, то есть где-то в чем-то начать свою карьеру сначала.

Итак, нам предложена антиутопия. После ядерной катастрофы (читатель может чуть поморщиться: что било в десятку в чернобыльский год, сейчас рискует не попасть даже в молоко) на месте Москвы оказывается деревня Федор-Кузьмичск, населенная мутантами, оказавшимися между Неандерталем и Кроманьоном, как их характеризуют немногие выжившие в этой катастрофе и тоже мутировавшие, но в сторону бессмертия (в романе они названы "бывшими"). Персонажи, несущие на себе черты, как они сами выражаются, "последствий" (петушиные гребни на головах, вымена на животах, ступни под мышками и проч. ), впрочем, не дотягивают даже до Стругацких, не говоря уж о Сорокине: в них нет той, единственно убедительной при создании фантастических образов, зыбкой неопределенности и непредставимости, когда пред читателем разворачивается мир более реальный в своей нереальности, чем окружающие нас и замылившие наш взгляд предметы.

Однако читателя, предвкушающего игру в каменный век со всеми его соблазнами в виде дискретности и бинарности мифологического мышления, смыкающейся с авангардом и архаикой ритуала, завораживающей инаковостью социальных связей ждет жестокое разочарование. Перед нами всего лишь русская деревня глазами не то плохо отдохнувшего и потому раздраженного дачника, не то вернувшегося после скорой, стараниями властных столичных друзей, реабилитации ссыльнопоселенца. Ни малейшего желания вслушаться в речь "пейзан".

Если уж нам отказали в прекрасной антропологической партии, мы вправе настаивать хотя бы на партии этнографической. Но и здесь читателя, привыкшего вслушиваться в слово, огорчит неиспользованная возможность различных регистров языка: территориальных и социальных диалектов, различий, имеющих место быть в живой практике между речью людей разного пола, возраста, социального статуса. Ну как можно вставить в деревенскую речь слово "уписаешься" ? (Нет такого слова, специально проверял по многотомному "Словарю русских народных говоров"). Конечно, "уссысься". А откуда у неандертальцев клерикализмы: "неудобосказуемый", "своевольный"? Или вот нас хотят подивить старым как мир еврейским анекдотом на тему "Любите ли вы Брамса?". А уж об ошибке в латинской цитате: de mortibus (вместо de mortuis) aut bene aut nihil у автора-выпускницы кафедры классической филологии уж не знаем, что и помыслить.

Так что же на выходе? Лубок, но без ремизовской остроты, с привкусом соцарта (вызывающие в 2000 году зевоту обстебывания "отдельных негативных сторон советской действительности" - кому это сейчас интересно?). Забавный сюжетик или, лучше сказать, интрижка: главный герой женится на дочери Главного Санитара (на редкость неудачное наименование в контексте почти четырехсотстраничного повествования на диалекте), то есть предводителя, как уже догадался читатель, неолитической ГеБни. Впрочем, слава богу, никакой остросюжетностью нас не обкормили. Нигде нам не предлагают, затаив дыхание, ждать из-за угла плюхи каменным топором по кумполу. Всс благопристойно. Герой, постепенно постигающий глубинный смысл понятия "Болезнь" (противорадиационная защита, мутировавшая в борьбу с инакомыслием), дорывается до библиотеки "старопечатных" книг ("спецхран" - зачем-то тавтологически подсказывает один из "бывших", диссидент и, конечно, еврей Лев Львович). В этой библиотеке, согласно законам как бы доведенной до предела советской параноидальной логики, на полках высятся "Хлебников, Караваева, Коркия, Колбасьев, Сытин, Голодный, Набоков, Косолапов, Кривулин. . . " (цитирую одну строку из четырех страниц, долженствующих, по замыслу автора, вызывать спазмы хохота). Ну и, конечно (знай наших!), никакого, блин, катарсиса: когда книги кончаются, герой погружает Федор-Кузьмичск в море крови, пытаясь вытрясти несданные (вопреки закону) неолитянами "старопечатные" книги. (Кто не понял намека: автор решил урыть традиционный для нашей страны и ставший уже одиозным логоцентризм).

И всс же порок оказывается наказан, а добродетель торжествует (как и почему, впрочем, уже неинтересно). "А как же Кысь?" - спросит читатель. "А Кысь эта внутри каждого из нас" - философично подытоживает текст.

Фантастический элемент (что у Аристофана, что у Гофмана, что у Платонова) всегда хорошо работал, разрушая обыденные стереотипы. "Кысь" же словно вопиет : "Ни шагу назад от советских неврозов".

Идея романа прозрачна: мы живем в стране, населенной людьми каменного века, людьми, лишенными нормальной человеческой морали (западной, восточной, южной, северной - не важно), рассуждающими: "Конешно, ясное дело, ежели мне кто член какой повредит, урон тулову причинит, это не смешно, это я осерчаю, спору нет. Тут и рассуждать нечего. Но это если мне. А если другому - тогда смешно. А почему? - потому что я - это я, а он - это уж не я, это он".С авторской идеей, в принципе, можно было бы и солидаризироваться. Чувство отчаяния, охватившее многих из нас, когда свобода повернулась к нам бритым затылком, взывает именно к такому выводу. Но одно дело идеи, а иное дело литература. Сны Веры Павловны - они и есть сны Веры Павловны, как бы ни были прекрасны/ужасны идеалы, что в них пригрезились.

Санкт-Петербург

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №20 (27) 27 ноября 2000
    Новгородская область
    Содержание:
    Реклама