Его стихи взорвали эгоцентрику шестидесятников...

Культура
Москва, 02.04.2001
«Эксперт Северо-Запад» №6 (35)
Умер крупнейший русский поэт второй половины ХХ века

Парадоксально, но именно масштаб личности покойного часто не позволяет сразу после его ухода расслышать первые звуки той мелодии бессмертия, которая еле слышно начинает звучать в пространстве. Вот и сейчас, в скорбные дни прощания, общественный резонанс деятельности Виктора Кривулина, сам его неистовый темперамент создают эти акустические помехи, в сущности, ведут по неверному следу. Бесспорно, личность поэта была многогранна, но как не бывает просто человека, а бывают мужчины или женщины, дети или старики, так и здесь, мы не знаем просто личности, но мы сталкиваемся с личностью поэта или ученого, журналиста или буржуа. Кривулин был поэтом, и не по преимуществу, а исключительно, и всс остальное, в сущности, лишь часть его глубоко своеобразной поэтики.

Он принадлежал к поколению появившихся на свет в конце войны и сразу после нее, поколению, естественным образом (тотальное падение рождаемости) отделенному от предыдущего, того, к которому, в частности, принадлежали Александр Кушнер (1936) и Виктор Соснора (1936), Леонид Аронзон (1939-1970) и Иосиф Бродский (1940-1996). Это были не попавшие в "оттепель" - в смысле эпохальном, историческом.

Совершенно отчетлива манифестация отказа от неоромантической парадигмы 60-х, с героем-мачо, такой явственной у Бродского ("Я входил вместо дикого зверя в клетку / выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке..."), Сосноры ("Художник пробовал перо, как /... тренер бицепс..."), приход ей на смену совсем иной героики, коренящейся в самой культуре, в самой поэтической ткани:

Дух культуры подпольной, как раннеапостольский свет,
брезжит в окнах, из черных клубится подвалов.
Пью вино архаизмов. Торчу на пирах запоздалых,
но еще впереди - я надеюсь, я верую - нет! -
я хотел бы уверовать в пепел хотя бы, в провалы,
что останутся после - единственный след
от погасшего слова, какое во мне полыхало!





Кривулинские стихи взорвали эгоцентрику шестидесятников: в них вместо бесчисленных оттенков "я" на равных правах поселились с одной стороны Тютчев и Пастернак, Дейнека и Шостакович, а с другой - бомжи, ветераны колониальных экспедиций, какие-нибудь лимитчицы. Своим таким нехарактерным для "инновационного проекта" гуманизмом поэт словно бы совершал вылазку на "территорию противника", требовавшего изображения "духовной красоты человека труда":

почерк девичий округлый семиклассный
адреса на стенке предложенья разновидностей любви
дескать я на всс на всс уже согласна
вся как мертвая - но плоть мою порви
...................................................
лучшая пора цветенье праздник райский
вид на внутренний замусоренный сумрачный эдем
где сойдешь с ума от невозможной ласки
не шепнув ни разу: Господи, зачем?







Шестидесятники уходили в мир частной жизни (Кушнер), в романтическую смерть (самоубийство Аронзона в Тянь-Шанских горах). Семидесятники и восьмидесятники, голосом которых в поэзии стали стихи Кривулина, - в котельные и сторожки, где стала складываться принципиально новая культура, даже более чем культура, "вторая действительность", со своей структурированной самиздатовской литературой в виде многочисленных долголетних журналов ("37", "Часы", "Обводный канал"), Клубом-81, объединившим около сотни поэтов, писателей и переводчиков, философскими семинарами, с постоянно проводившимися выставками Товарищества Экспериментального Изобразительного Искусства. Это был настоящий "Ленинградский культурный ренессанс" и последний всплеск петербургской поэзии перед ее тягостным упадком в 90-е. И он, этот упадок, стал в каком-то смысле доказательством подлинности этого искусства, подтвердившего самой гибелью глубочайшую жизненную достоверность.

Да, времена переменились и потребовали иного, более актуального имиджа: поэт умер не на гребне своей славы, но имеет ли это отношение к бессмертию?

Санкт-Петербург, март 2001

У партнеров

    Реклама