Посмертная история

Культура
Москва, 20.08.2001
«Эксперт Северо-Запад» №14 (43)
Империализм как высшая и последняя стадия русской поэтической классики

В августе 1921 года, 7-го и 25-го, оборвались жизни двух наиболее влиятельных русских поэтов, Александра Блока и Николая Гумилева, а с ними оборвался и пресловутый Серебряный век. Началась посмертная история их наследия, наиболее интересная, так как порой эпоха именно в рецепции тех или иных идей или художественных откровений прошлого проговаривает то, что она скрывает или в чем сама себе не дает отчета, манифестируя что-либо здесь и сейчас.

Эта посмертная история у двух классиков складывалась очень различно, почти противоположно: Блок с самого начала был признан умеренными и человекообразными из числа коммунистов. И тому, надо сказать, были основания: не говоря уж об отряде революционных громил, превращаемых поэтом в христовых апостолов (пожалуй, лишь сейчас, когда большая часть интеллектуалов воспринимает христианское учение в лучшем случае нейтрально, этот образ перестает пропагандистски "грузить"), это и реабилитация известного каждому дореволюционному гимназисту римского политического авантюриста Катилины в одноименной статье, и не лишенные обычной для поэта мистичности заигрывания с силой и властью в "Интеллигенции и революции" и "Кризисе гуманизма". Чрезвычайно пикантным примером вышеупомянутого признания является "правильная" и "понятная" переработка блоковской поэмы на коми языке под названием "Идут", которую выполнил в 1927 году Илля Вась (Василий Лыткин).

Когда "человечный" коммунизм сменился бесчеловечным, но величественным Большим стилем, Блок опять-таки пришелся некоторыми своими чертами очень кстати в качестве певца побед русского оружия (ну в какой районной комсомольской газете не поминали "покой", что "нам только снится"?). Ну и, конечно, в годы атомного шантажа и гонки обычных вооружений несколько параноидальная логика "Скифов" (то "хрустнет ваш скелет в тяжелых, нежных наших лапах", то "Опомнись, старый мир! На братский пир труда и мира...") прекрасно корреспондировала дискурсу "борьбы за мир". Примечательно ее отвержение в стихотворении классика минимализма Всеволода Некрасова (р. 1934):

Нас тьмы и тьмы и тьмы
И тьмы и тьмыитьмыть
Мыть и мыть

Интересно, что в 1960-1980-е годы, то есть в эпоху "развитого социализма", Блок, подобно Пушкину, оказывался одним из лучших примеров конвенции о ценностях, негласно заключенной между властью и просвещенной частью общества: мы вам вашего поэта во всех видах (академическое собрание сочинений, миллионные тиражи "Избранного" и утверждение тем для диссертаций), а вы нам, сами, по своей воле, - статейки про "музыку революции", и чтобы кто-нибудь из современников, например Кузмин, в противовес был обгажен, а ваши дети (чтоб привыкали к дисциплине) - чтобы писали сочинения на тему "Моя Россия, ты всех краев дороже мне". И только протестующий маргинал Виктор Кривулин мог позволить себе такое:

позор юбилейного Блока
я пережил - я не упал
с очистительной бомбой в обнимку
на пороге свиного потока
у дверей в уготованный зал
я не плюнул газетному снимку

Что же касается Гумилева, то обвинение в участии (а по советской логике это неотличимо от собственно участия) в антисоветском заговоре закрыло для гумилевских стихов издательства и трудовые школы. Но влияние то бодрой, то, наоборот, мрачной, в сущности романтически-подростковой поэтики автора, прослеживалось еще целых два десятилетия, вплоть до начала второй мировой войны, и по ту и по эту сторону границы. Именно Гумилев оказался главным источником как жизнеутверждающей комсомольской романтики от "Гренады" Светлова до "Бригантины" Когана, так и расистских откровений или высокомерно-желчных тирад харбинского фашиста Арсения Несмелова:

Облик рабский, низколобый,
Отрыгнет поэт, отринет:
Несгибаемые души
Не снижают свой полет.
Но поэтом будь, попробуй,
В затонувшей субмарине,
Где ладонь свою удушье
На уста твои кладет.

Напечатанный в СССР только однажды (10 наиболее плакатных, но выученных наизусть всеми студентками страны стихотворений - в хрестоматии для пединститутов), Гумилев стал локомотивом Гласности: его подборкой в апреле 1986 года (приурочено к столетнему юбилею) дебютировал новый редактор "Огонька" Виталий Коротич, а уже в феврале 1988 года сдали в набор толстенный том "Библиотеки поэта", снабженный предисловием не кого-нибудь, а 1-го секретаря правления СП СССР Владимира Карпова с характернейшей для того времени аргументацией: "Даже если Гумилев виноват, Родина может его помиловать - есть и такая форма прощения за совершенное преступление". Дряхлеющая, гибнущая, как теперь ясно, держава словно хотела омолодить себя, спасти.

Однако что бы ни предпринимали власти, поколение 70-х - 80-х уже мало на них оглядывалось: в нем ширился слой интеллигенции, культивировавший в себе Серебряный век, "Россию, которую мы потеряли", православие с русской религиозной философией в придачу, предсказавшей, как известно, будущее страны и мира с точностью до наоборот. Поколение, вложившее душу не в сегодняшние проблемы, решаемые мировой интеллектуальной элитой, а в музейное прошлое, пусть эстетически прекрасное, как блоковские стихи и благородное, как позы гумилевских персонажей, но прошлое. Именно преданность русской культуре, ставшей безнадежно провинциальной за десятилетия советской изоляции, привела 40-50-летних поэтов к эпигонству, 40-50-летних интеллектуалов к профессиональному и экзистенциальному тупику. А как имеющему честное сердце и нежную душу было избежать этой магии подлинного слова? Слишком сильны были эти взвинченные эмоции посреди обычной, как тогда казалось, коммунистической (а на деле-то масскультной), жвачки:

Май жестокий с белыми ночами!
Вечный стук в ворота: выходи!
Голубая дымка за плечами,
Неизвестность, гибель впереди!
Женщины с безумными очами,
С вечно смятой розой на груди!
Пробудись! Пронзи меня мечами,
От страстей моих освободи!

Что нужно, чтобы так писать? Прежде всего чувство исключительности миссии Поэта в этом мире. После диагностированного в 30-е годы интеллектуалами как свершившегося "восстания масс" и окончательной победы в 50-е "массового общества" поэт и академический композитор, культовые фигуры романтизма (включая и символизм как его последнюю стадию), превратились в глазах социальных слоев, определяющих общественные ценности, в безнадежных и жалких маргиналов, и поэзия двух третей ХХ столетия от "высокого модерна" (Элиот, Целан, Квазимодо, Перс, Алейсандре) до постмодерна искала и находила себе иные способы высказывания, менее патетические, но не менее достойные.

После очистительной революции, произведенной в 80-е годы московскими концептуалистами (Пригов, Рубинштейн и др.), рассталась с одеждами, декорированными в духе ар-нуво, и русская поэзия (во всяком случае молодежь, приходящая в нее). И, наконец, Блок и Гумилев, а равно и более поздние Мандельштам с Ахматовой, из разряда актуальной литературы переместились в разряд классиков, которым уже не помогут и не повредят вычитываемые сиюминутные смыслы. Перед читателем же, действительно любящим поэзию как таковую, открывается душа высказавшегося в стихах русского империализма. Отсюда и блоковское неприятие Западной Европы в дневниках и письмах (в сущности, еще довольно мягкое: для сравнения вспомним спазмы отвращения у немца при контактах с русскими в "Волшебной горе" Томаса Манна), отсюда - идея о национальной исключительности ("Да, так любить, как любит наша кровь, // Никто из вас давно не любит!"), в сущности, солидарность с территориальной агрессией: "За море Черное, за море Белое В черные ночи и в белые дни Дико глядится лицо онемелое, Очи татарские мечут огни...", завороженность апокалиптическим масштабом возможного только в империи мегаполиса-вавилона. Империалистическое этноцентрическое сознание лежит и в основе приятия революционного погрома как особой, свойственной обожествляемому этносу модели мира.

В эпоху деконструкции и политкорректности стихи классиков Серебряного века, особенно Блока, лишились всего временного, "случайные черты" навсегда "стерты", и их красота выступает сама по себе, требуя душевных усилий лишь от нас самих:

Что ж, пора приниматься за дело,
За старинное дело свое. -
Неужели и жизнь отшумела,
Отшумела, как платье твое?

Санкт-Петербург

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №14 (43) 20 августа 2001
    Взгляд
    Содержание:
    Музей на природе

    Иностранные инвесторы хотят помочь Валдайскому парку научиться самостоятельно зарабатывать деньги

    Реклама