Шостаковича поставят, посадят, положат

День рождения композитора ознаменовался открытием выставки проектов возможного памятника

Идея запечатлеть Шостаковича в камне и бронзе особенно актуальна последние пять лет, после того, как Мстислав Ростропович объявил о своем твердом намерении установить в Петербурге памятник своему великому учителю и другу. Организовав зимой 1996 года в Филармонии фестиваль, посвященный 90-летию Шостаковича, он передал гонорар на создание монумента. Так же поступили и все остальные музыканты, среди которых были музыкальные мегазвезды Гидон Кремер, Виктор Третьяков, Татьяна Гринденко, Юрий Башмет, Ольга Бородина и многие петербургские исполнители. Двухнедельный концертный марафон, которым истово руководил Ростропович (из 10 концертов он продирижировал восемью, а также выступил как солист и камерный исполнитель) должен был бы материализоваться в монумент, достойный его заказчиков. Но прошли годы, а конкурс, на котором настаивал Ростропович, так и не был объявлен. В филармонии сменился директор, и теперь о памятнике там никто не вспоминает.

Но не забыли скульпторы и архитекторы. Год назад они решили самостоятельно провести выставку предложений в надежде привлечь внимание городских властей к проблеме отсутствия в городской среде знаковой фигуры ленинградской культуры. Выставляются все, кто хочет, сами проектируют монумент, сами указывают место установки. Сформированное жюри отметит лучшие работы и рекомендует их к реализации.

Возможно, выставка еще пополнится, но те проекты, что были выставлены в первый день, оставили чувство досады и растерянности. Шостакович сидящий и стоящий, дирижер и пианист, - традиционные фигуры с условными жестами словно напоминали, что для скульпторов, по выражению остряков, актуальны два понятия - "заказ" и "каркас". Вот Шостакович, дирижирующий премьерой Седьмой симфонии - фигура должна украшать тротуар перед входом в Большой зал Филармонии. Из поднятой палочки изливаются нотные строки, которые, завиваясь, превращаются в полукруглую ограду с темами добра и зла. Автор предлагает увековечить историческое выступление композитора в блокадном Ленинграде. О том, что первое исполнение состоялось в Куйбышеве, где в эвакуации Шостакович закончил партитуру, а затем симфония прозвучала в Москве и Ташкенте, и только потом Карлу Элиасбергу удалось организовать концерт в Ленинграде, автор не знает. И убежден, что не должен знать. Важны не факты, а образ. А то, что образ фальшив - Шостакович лишь раз выступил как дирижер, не любил и не умел - тоже неважно. А как прикажете изображать музыканта, чтобы отличить его от летчика или политического деятеля? Чайковский в Москве дирижирует, наш Римский-Корсаков тоже рукой помахивает, Глинка - тот ничего не делает, так вот и упрекали современники скульптора Баха, что образ первого русского музыкального классика вышел мелкий и невыразительный. А больше композиторских памятников у нас и нет. Не считать же таковыми убогие бурые бюсты Чайковскому в Таврическом саду и Мусоргскому на Лермонтовском проспекте, срочно установленные в юбилейные годы, в которых хрестоматийное сходство является единственной добродетелью.

Герой должен быть легко узнаваем. Так, к 100-летию Прокофьева на доме, где он жил во время учебы в консерватории, установили дежурную мемориальную доску с лысым усталым композитором в очках, - таким классик предстает в учебниках музлитературы для школьников. Правда, когда он жил в этом доме он был молодым, наглым франтом и бунтарем, но канонизированный облик - как фотография на паспорт: "Смотрите прямо, не шевелитесь". (Остается со вздохом добавить, что на самом деле Прокофьев жил по другому адресу.)

Представленные шостаковичи также тиражируют ретушированные клише. Лишь в одном проекте автор пытается уйти от статичной фигуры, изображая композитора за фортепиано и превращая его в "человеко-инструмент", где акцент переносится на огромное поднятое крыло рояля, рваная фактура которого должна напоминать о покореженном войной металле и передавать драматизм напряженного сочинения Седьмой. Но и здесь чувствуется стремление к наглядности и доходчивости идеи. Нужен ли рояль? Символическая природа высказывания музыки Шостаковича, полная тайных шифров, монограмм, аллюзий, как будто не занимает скульпторов. "А какие произведения Шостаковича вы знаете еще, кроме Седьмой симфонии?" Боюсь, ответ разочарует.

Выбранные места в городе предсказуемы: перед Мариинским театром, напротив Глинки (так предлагал сам Ростропович, импровизируя в ответах на вопросы, где бы ему хотелось видеть памятник), перед домом политкаторжан на Петроградской, на углу улиц Льва Толстого и Большой Монетной. Петроградскую выбирают из-за дома на Пушкарской, где композитор жил до войны и где начал писать Седьмую. Этот дом уже отмечен мемориальной доской, а в курдонере не так давно установили и огромный бюст (не это ли компромиссный вариант филармонии?). В компании джипов и мерседесов, плотно припаркованных вокруг, за шлагбаумом охраняемого двора закинутая голова с полузакрытыми глазами, выражающая напряжение и страдание выглядит абсурдно.

Пять лет назад филармоническая газета "Pro musica" опрашивала музыкантов, художников, скульпторов, каким им видится монумент. Многие признавались, что не хотели бы, чтобы он был создан в традициях аникушинской школы, и желали дистанцировать его от дискредитировавшей себя советской "монументальной пропаганды".

"Мне кажется, памятник Шостаковичу не должен быть пышным, - размышлял Гидон Кремер. - И в нем обязательно должно чувствоваться напряжение. В Париже, на Сите, есть памятник жертвам концлагерей. Там нет людских фигур - попадаешь в замкнутое помещение, где время измеряется звуком падающих капель - и чувствуешь себя узником. Если бы можно подобным методом внушения передать сущность музыки Шостаковича..." Продолжает Зоя Томашевская: "Это мог бы быть памятник музыке, которая дает силы быть людьми. Недаром ахматовские стихи, посвященые Шостаковичу, так и называются - "Музыка"". Рассуждает Мстислав Ростропович: "Я считаю, что должно быть реалистично, на века. То, что более или менее реалистично всегда находит компромисс в любые времена. А если, это остро, то в одно время признается, в другое - отвергается. Должен быть собирательный образ - гения музыки ХХ века, но узнаваемый. Если поставят какой-нибудь факел и скажут: "Это памятник Шостаковичу", - я не согласен".

Относиться к организованной Союзом выставке как к официальному конкурсу с неизбежными последствиями не стоит, это лишь, по словам директора выставочного центра, разведка боем, приглашение общественности к размышлениям на тему. Есть возможность высказаться. Обещают прислушаться.