Россия - родина килек

Фотомарафон в Петербурге

Перечень выставок нынешнего "Осеннего фотомарафона" читается, как оглавление увлекательного сборника эссеистики: фоторепортаж с легендарного Веничкиного маршрута Москва - Петушки соседствует с фотосессией памятных мест заказных убийств в Питере, чья идиллическая красота должна навевать инфернальный ужас. Одни авторы исследуют лица кавказской национальности, создавая галерею портретов горцев Дагестана с приложением заметок русских и зарубежных путешественников, другие - ищут в значках и монументах величие и ужас, пафос и иронию основателя города. Роднит столь непохожие выставки одно: как правило, литературное истолкование, приложенное к экспонатам, оказывается занимательнее собственно фотографий, а концепция - интереснее воплощения.

В строгом Центре книги и графики расположились сразу две экспозиции. "Знаменитый эстетский стиль петербургской черно-белой фотографии", заявленный подзаголовком к "Сто первому оттенку серого" - это фотоакварели, главным героем которых является Петербург. Размытые очертания домов и набережных тают в серой дымке, стираются случайные черты - разбитые дороги, обшарпанные стены, разбитые носы маскаронов и истлевающие узоры кованного убранства. Из полумрака выступают чеканная графика решеток, спокойные лица ангелов, атлантов или пророков, в неверном свете фонарей столица превращается в город теней и призраков. Самая фотогеничная субстанция - вода - заливает добрую половину снимков, играя бесконечной гаммой бликов и отражений.

Панорамы Петербурга связывают "Оттенки" со следующей экспозицией, в основу которой положены переживания какой-то уникальной съемки как "Первой встречи, последней встречи". Для Сергея Пантелеева таким откровением оказалась в этом году съемка с вершины Александрийского столпа, Юрий Дядюченко в 1958-м забрался на шпиль Петропавловского собора, Георгий Колосов побывал под куполом храма Христа Спасителя. Георгий Колосов признается, что, когда впервые увидел эскизы-картоны к фрескам храма, испытал такой ужас, что не мог ни о чем другом говорить несколько дней. И когда ему предложили посмотреть на готовые росписи вблизи с еще не убранных лесов, он призвал в свидетели фотоаппарат. Но настроение репортажа в мрачных тонах не обличительное, автор не портретирует новодел, но создает особую серию, сделанную как будто нелегально, из-под полы. Лица Спасителя и Богоматери перечеркиваются балками лесов, голова ангела (эскиз) лежит на банке с краской, как на саломеевом блюде, свет, внезапно прорвавшись из-за чьего-то плеча, вспыхивает на нимбе младенца огненным ореолом, темные помятые фигуры людей вровень с сусальным спокойствием святых производят впечатление странного смешения миров. Кричащие фрески не пугают и не отталкивают, поскольку помещены в какой-то ирреальный сумеречный контекст, святые еще не вознеслись высоко под купол, и рядом с мастерами в спецовках, загороженные лестницами, строительным мусором, не обрели надменности и высокомерия.

Едва ли не главной удачей фотомарафона стали расположившиеся в демократичном забегалистом "Борее" "Фотокильки" Станислава Чабуткина, часть проекта Валерия Вальрана "Килькарт". Выбрав в героини серебряную рыбку, кураторы возвели ее генеалогию аж к Христу, но актуальной кажется лишь советская часть выстраиваемой мифологии - "ах, килька на ломтике хлеба", героиня эпохи, у публики сладостно сжимается сердце и набегают ностальгические слеза и слюна.

После таких воспоминаний, вокруг которых выстроил свои инсталляции Вальран, "очень хочется, - как признаются растроганные посетители, - пива или водочки".

В работах Чабуткина килька теряет свою утилитарную закусочную сущность, превращаясь в утонченный фотообъект, отливающий серебром и пленяющий изяществом формы. Кильки-сударыни утопают в соболях, а кильки-балерины в пушистых пачках резвятся на сцене-блюде. В "Металлической реке" устремляются навстречу друг другу две команды рыбок, перегибаясь на углах гофрированных металлических волн. "Я сегодня с утра ел кильку и даже не подозревал, насколько она может быть прекрасна", - прозревает зритель. Голод ничто - имидж все.

После фотонатюрмортов Чабуткина оставшиеся три зала лишь разбавляют его идеи "живыми" натурами. Подвешены под потолок муляжи "балерин", сервирован стол, натянуты сети. Рыбка уже не гибкая, серебряная, но деревянная, копчено-коричневая. И если объектив переводит героиню в другую реальность, то обратный процесс - материализация придуманного образа - грозит лишь его разрушением.