"Сад" отцвел

Петербургский Александринский театр показал премьеру "Вишневого сада" в постановке Романа Смирнова

Удивительным свойством обладает наша старая императорская Александринка - превращать тех, кого мы веками считали современниками, в персонажей из фамильных сундуков. Роман Смирнов - из того поколения, которое нынче в Петербурге именуется молодым. И пьеса идет на соседних сценах - в БДТ и Малом драматическом - как самая что ни на есть актуальная. А в позолоченном "музейном" зале Александринского театра при первом же взгляде на сцену вспоминаешь, что Чехов - писатель начала прошлого столетия, стало быть, для нас - "прадедушка". И все думается: зачем понадобилось режиссеру вытаскивать на свет этих пронафталиненных персонажей, стряхивать с них пыль, заставлять мучиться давно забытыми проблемами? "Мужики при господах, господа при мужиках", "лучший вишневый сад во всей губернии", на который посягают какие-то мистические "дачники", - о чем это они?

Бессменный соавтор Романа Смирнова художник Эмиль Капелюш нагородил на огромной сцене "сад" из длинных (в высоту сцены) зеркальных полос: нам и героям предлагается "взглянуть в себя, как в зеркало". Излюбленной паре артистов - Татьяне Кузнецовой и Сергею Паршину (с ними Смирнов уже встречался прежде в "Орнитологии" на Малой сцене той же Александринки) - режиссер отдал роли Раневской и Гаева: в них нам предлагается увидеть своих далеких предков - романтиков дворянской крови, которые не смогли отстоять своих идеалов. Но тосковать о "России, которую мы потеряли", отождествлять себя с беспомощными героями, учиться на их ошибках мешает тщедушная, на первый взгляд, фигурка купца Ермолая Лопахина. На фоне остальных персонажей, наряженных в костюмы молочного, бежевого, серого тонов, этот новый герой Алексея Девотченко, одного из лучших современных петербургских артистов, в своем графическом черном оказывается единственным осязаемым, внятным, четким. Единственным реальным лицом среди изменчивых то ли отражений, то ли теней. И наоборот: на фоне его реальности неестественно громкие вздохи-стоны и демонстративно кокетливые позы Раневской, как и аморфность и инфантилизм Гаева, выглядят натужной карикатурой.

И тут уже совершенно независимо от режиссера на сцену проникает гофмановская тема, вообще тенью следующая за артистом Девотченко из спектакля в спектакль. Будто это ему, пережившему всех Лопахину, дается возможность воскресить дорогих ему некогда людей, дать им еще один шанс на спасение. "Ах, знал бы он, что так бывает, когда пускался на дебют..." В действие легко вписался бы эпизод, где такой вот Лопахин, молча и отчаянно размахивая топором, лупит по зеркалам-"деревьям", разбивая их вдребезги, сражаясь, подобно Рыцарю печального образа, с фантомами-отражениями. В надежде отыскать за ними живых людей. Но находит лишь кривляющихся кукол, в которых самый талантливый кукловод уже не вдохнет души. Этой картины в спектакле нет, но жесткие реплики Лопахина - Девотченко звучат именно, как удары топора. Он смотрит на своих некогда любимых людей так же сочувственно-отстраненно, как смотрит опытный врач на очередных безнадежно больных. У него есть только один выход не поддаться роковой власти первичных инстинктов - логике лакея Яши (Вадим Романов), которой в равной мере подчинены в спектакле все. Потому он и не женится на Варе (Наталья Панина), потому и покупает вишневый сад. Потому и не неистовствует в упоении от собственной власти над прежними господами, а лишь почти шепотом, бессильно выдыхает: "За все могу... заплатить".