Как актера похоронили второй раз

В петербургском Александринском театре прошел вечер в честь столетия со дня рождения великого русского актера Николая Симонова. Патронировал торжество Фонд Симонова.

Партер отличала возрастная монолитность: молодые лица попадались редко - новое театральное поколение не спешило причаститься легенде или даже просто потусоваться, пользуясь случаем. Перед закрытым занавесом вышел директорствующий в Александринке господин Сащенко. Его раздумчивая речь прерывалась столь влажными вздохами и сосредоточенными паузами, что потихоньку сделалось не по себе: казалось, что поднятый занавес откроет на сцене свежий гроб с покойником (вдобавок у ног директора стояли корзины с цветами). Но занавес открыл знаменитый фотопортрет Симонова (с сигаретой у подпертой щеки) и выкрашенную золотой краской рифленую цифру 100 с лавровой веточкой. Публика похлопала господину Сащенко. Публика вообще с энтузиазмом встречала все. Зачитали приветственную телеграмму от президента - похлопали президенту. Зачитали телеграмму от министра культуры - похлопали и министру. В отличие от президента, которому сдержанная официальность и верность протоколу положены по должности, министр, сочиняя свое приветствие, явно с удовольствием вспоминал о том, что в прошлой, дочиновной жизни был театроведом.

100 лет - довольно проблемная для мемориального жанра дата: по закону жанра необходимы живые свидетельства очевидцев таланта, но юбилей таланта настолько превышает размеры обычной человеческой жизни, что приходится привлекать внуков подруги жены и прочий дальний круг. Применительно к большому юбилейному стилю это какой-то маньеризм или даже декаданс. Поскольку в то время для большинства ораторов актер Симонов никак не мог явиться частью интеллектуальной жизни и предметом рефлексии, а сегодня стал просто хрестоматийным портретом, то было сказано много тяжело-звонких глупостей. Начиная или заканчивая речь, каждый выступавший возлагал на авансцену алые гвоздики. С траурными аксессуарами получался явный перебор. И хотя скреплены они были не печалью вовсе, а, напротив того, каким-то сдержанным ликованием, это отнюдь не сделало юбилей Симонова менее похожим на похороны. Но даже высветило то, что в принципе свойственно похоронам великого человека. Великий актер умер и стал достоянием общественности, коллективной собственностью. Отныне и навсегда - начиная именно с похорон, которые превращаются в праздничный ритуал новых хозяев. Приходят толпы людей. Приходят и те, у кого совсем нет повода лично скорбеть о покойном. И те, которых великий актер не то что не уполномочивал рассказывать о нем, но даже при жизни наверняка спустил бы с лестницы: ораторы-добровольцы это прекрасно понимают тоже, и мысль об этом наполняет их речи каким-то непонятным постороннему сладострастием и мстительным удовольствием. Отныне покойного будут знать таким, как о нем расскажут мемуаристы, - в исторической перспективе прав тот, кто пережил своих соратников и соперников. Актер Симонов вроде бы и присутствует на своем торжестве в виде фотоиконы, но ни помешать, ни остановить, ни возразить уже не может. Благодарные потомки благодарны ему именно за это.