Биограф и его герой

Если бы Брайан Бойд не расцвечивал факты лирикой и психологией, а переводчица не добавляла своей патоки, книга получилась бы лучше

Эта история похожа на притчу. Все получилось по-набоковски. Вот начало истории: в далекой Новой Зеландии тринадцатилетний парень в книжной лавке своего отца в тайне от родителей прочитывает "Лолиту". Вот ее финал: в 2001 году в России в Петербурге выходит первый том биографии Набокова, охватывающий время с 1899-го по 1940 год. Автор биографии - тот самый человек, что в тринадцать лет прочел "Лолиту", а потом занимался исследованием прозы, поэзии и жизни Набокова, познакомился и подружился с вдовой писателя и его сыном. И вот теперь, на пороге третьего тысячелетия, Россия может прочесть наиболее полную, фактографическую биографию одного из самых замечательных своих писателей, с самой причудливой писательской биографией, каковая вообще возможна. Брайан Бойд пытался издать свою книгу в России с 1992 года. В конце концов ему, издательству "Симпозиум" и издательству "Независимой газеты" удалось это сделать в 2001-м.

Справедливо полагая, что читателю его книги вовсе не обязательно читать все тексты Набокова, но знать "краткое содержание" необходимо, поскольку тексты писателя - часть его жизни, и немалая, надо признаться, часть, - Брайан Бойд пересказывает романы, пьесы, рассказы Набокова. И тут я вздрагиваю.

Брайан Бойд совершенно точно излагает фабулу и "идейное содержание" той или иной набоковской книги. Идеальный дайджест, но это не те книги, которые я читал и которые я люблю. Вот Брайан Бойд растолковывает смысл знаменитой главы набоковского "Дара", в которой Набоков помещает "Жизнеописание Николая Чернышевского" своего alter ego Федора Годунова-Чердынцева: "Федор относится к Чернышевскому как к интеллектуальному шуту, чьи идеи не заслуживают даже комплимента в виде обстоятельного критического разбора. Он много цитирует самого Чернышевского, чтобы его грубая материалистическая гносеология разоблачила самое себя... Для Федора гораздо важнее не вступать в спор с Чернышевским, а показать, как сама судьба мстит ему за его взгляды... В контексте "Дара" Чернышевский - это ярчайший пример неудачника, которому жизнь постоянно и неумолимо наносит одно поражение за другим". Мне нечего возразить. Толкование - верное, но главное-то словами не скажешь, поэтому становится совершенно непонятно, как в эту четкую схему брезгливого издевательства высокоученого эстета-либерала над малообразованным разночинцем-революционером можно вписать такие, например, слова Набокова и Федора Годунова-Чердынцева: "Перед нами знаменитое письмо Чернышевского к жене: желтый алмаз среди праха его многочисленных трудов... начало недолгого расцвета Чернышевского. Весь пыл, вся мощь воли и мысли, отпущенные ему, все то, что должно было грянуть в час народного восстания, грянуть и хоть краткое время зажать в себе верховную власть... рвануть узду и... обагрить кровью губу России, - все это теперь нашло болезненный исход в его переписке". Ничего себе - "интеллектуальный шут". Уж скорее, человек, который вынужден заниматься не своим делом. Политик особого рода; из тех вождей революции, что способны с наименьшими потерями для восставшей страны сделаться лидерами государства, он вынужден писать романы и эстетические трактаты. Заставьте Наполеона писать романы, не допустите его в политику, представляете, каких он дров наломает в эстетике? - вот о чем пишут Набоков и Федор Годунов-Чердынцев. Брайан Бойд этого не чувствует.

Он не чувствует набоковской двусмысленности. Он слишком любит своего героя, чтобы увидеть, как каждое набоковское "Да" отбрасывает черную тень "Ад". Эпиграфом для своего исследования он берет отрывок из набоковского интервью: "Что Вас удивляет в жизни?" - "...чудо сознания - то неожиданно распахивающееся окно, из которого открывается вид на залитый солнцем пейзаж посреди ночи небытия". Брайан Бойд попадает в точку. В этом смысл счастья Набокова. Но в этом же и смысл его отчаяния. Ведь "ночь небытия" - вечна, а "чудо сознания" - мгновенно. Счастье от обладания этим чудом соизмеримо с отчаянием от неизбежности его потерять. Славный пример метафизической двусмысленности Набокова.

Брайан Бойд - из той культуры, где очень четко соблюдается заповедь Христа: "И да будет у вас - "да", а нет - "нет", что сверх того, то от лукавого". Набоков весь из "сверх того". Набоков - избыточен, барочен, пышен, поэтому для описания его жизни потребны сухость и деловитость. Поэтому там, где Брайан Бойд - фактограф, там он великолепен! Становится видно, как Набоков преображал жизнь в искусство, как переделывал факты жизни в тексты своей "парчовой прозы". Кузен первой набоковской невесты Михаил Калашников, с которым Набоков жил душа в душу в Кембридже, вместе с ним играл в теннис и ругался с английскими либералами-большевизанами, становится в "Других берегах" малосимпатичным и малознакомым White Russian, "несколько озадаченным соотечественником, который все советовал мне (Набокову. - Н.Е.), дабы восполнить непонятные пробелы в образовании, почитать "Протоколы сионских мудрецов" да какую-то вторую книгу, попавшуюся ему в жизни, кажется "L`homme qui Assasina"".

Ей-ей, если бы Брайан Бойд не расцвечивал бы факты, собранные им, "лирикой и психологией", а переводчица Галина Лапина не добавляла своей патоки, вышло бы значительно лучше. Что было бы с Набоковым, узнай он, что в России таким слогом описывают прибытие его любовницы Ирины Гуаданини в Канны. "Она приехала ночным поездом, отыскала их дом и пошла по направлению к пляжу. С площади Фредерик Мистраль ей видны были окна квартиры и три купальных костюма, развешанные на веревке. Потом женская рука сняла детские и мужские трусики. Ирина ждала; сердце ее часто билось". Ирину можно понять. Нечасто увидишь, как женская рука снимает детские и мужские трусики. Ну а уж когда Г. Лапина переводит фразу Владимира Набокова, увидевшего по телевизору убитого Ли Харви Освальда: "А что если они замочили этого бедного человечка напрасно?", тут уста немотствуют. Тем более далее следует такой текст: "Интересно, многие ли способны на такой первый отклик?" Очевидно, имеется в виду: многие ли из выпускников Кембриджа 20-х годов могли исторгнуть такой постсоветский, такой родной вздох: "Эх, зря пацаненка-то замочили, зря"?.. Метафоры, звучащие по-английски вполне пристойно и почти по-набоковски, в переводе приобретают непредуказанный комизм. "К концу XIX века заяц, мчавшийся наперегонки со степенной черепахой Европой, стал все больше проявлять признаки раздвоения личности: воля России спала и пробуждаться не желала, тогда как ее ум и мускулатура напряглись для рывка" - заяц, проявляющий признаки раздвоения личности, - эта штука посильнее выпускника Кембриджа, ботающего по фене. Даст Бог, в России будет опубликована и вторая часть биографии Набокова Брайана Бойда "Набоков: американские годы", хорошо бы, чтобы означенных огрехов в ней не было бы. Не про Вячеслава Шишкова переводим - про Набокова. Тщательнее надо, тщательнее.

Бойд Брайан. Владимир Набоков. Русские годы: Биография/ Пер. с англ. Галины Лапиной. - М.: Издательство "Независимая газета"; СПб.: Издательство "Симпозиум", 2001. - 695 с.