Иван Петрович умер! Да здравствует Иван Петрович!

Культура
Москва, 29.04.2002
«Эксперт Северо-Запад» №17 (78)
Тренер умеет плавать не так, как знает плавать. Забавное зрелище

Когда человек, пишущий блестящие литературоведческие и критические статьи, манифестирующие гибель одной литературы и рождение другой, сам начинает писать короткие новеллы - читателю становится любопытно.

Представьте себе Белинского, растолковывавшего принципы "натуральной школы", а потом махнувшего рукой, да и написавшего сборник рассказов под скромным названием "Дерюга", мол, посмотрите, как это делается! Поневоле вспоминается анекдот про гениального тренера, воспитавшего несколько поколений чемпионов по плаванию, но страдавшего водобоязнью. "Я знаю плавать!" - говорил этот тренер. Или - еще лучше, вернее и менее обидней: у Фаины Раневской стали расспрашивать о ее работе, как-де она роль выстраивает? Актриса рассказала притчу про сороконожку, задумавшуюся над тем, как же это она ставит одну за другой ноги и не сбивается, и тут же запутавшуюся во всех своих сорока ножках. Вот этот образ сороконожки, задумавшейся над собственным движением, встает перед глазами вдумчивого читателя, лишь только он начинает читать беллетристику теоретика литературы. Он знает плавать, посмотрим - умеет ли он плавать.

Свою литературную позицию Александр Генис растолковывал не раз и не два в статьях, в сборнике эссе "Иван Петрович умер", в воспоминаниях о своем друге "Довлатов и окрестности". Абрам Терц, Сергей Довлатов, Татьяна Толстая, Виктор Пелевин, Владимир Сорокин, Венедикт Ерофеев - вот литература, которой присягает на верность Александр Генис, вот те "окрестности", где он бродить готов. "Иван Петрович", которого хоронит Генис, - жизнеподобная, реалистическая, бытописательская литература. Нет, нет и нет, твердит критик Генис, литература должна стать фантасмагоричной, эксцентричной, веселой или страшной, но ни в коем случае не бытописательской, не претендующей на постижение мира. Дело писателей - описывать необычное, исключительное, перед которым читатель застывает в полном недоумении: "Надо же? Ведь вот как бывает!".

С таким багажом теоретик Александр Генис отправляется в путь-дорогу беллетристики. С таким снаряжением остается не так уж много маршрутов - вот что удивительно! Оголтелая фантасмагория - Кафка, Гофман, ранний Гоголь, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин - достойная компания, но коль скоро человек запретил себе выдумывать про то, как "Иван Петрович встал со стула и подошел к окну... а за окном был клен", то почему он позволит себе выдумать про то, как "Иван Петрович встал со стула и прошел сквозь стену, чтобы отгрызть нос у живущего в соседней комнате Александра Ивановича, но... никакого Александра Ивановича не было"? Остается "нон-фикшен" - тот жанр, в котором невероятно был силен Довлатов. "Невыдуманное", но "вспомненное"! Причем "вспомненное" с необычными фантасмагорическими деталями, деталями узнаваемыми, чтобы читатель поверил в эту "сказку, которую придумала жизнь", в этот анекдот, рассказанный действительностью. Вот месть искусства: "узнаваемые" фантасмагорические детали становятся типическими, пусть и гротесковыми чертами действительности. Иван Петрович умер! Да здравствует Иван Петрович! Реализм, изгнанный в дверь критических штудий, нахально лезет даже не через окно, а через какой-то дымоход коротких мемуарных новелл.

В описании давней студенческой своей фольклорной практики бывший рижанин, ныне нью-йоркец, Александр Генис умудряется дать средствами комического искусства точную характеристику парадоксальной ситуации "конца истории", в которой человеку дано почувствовать себя душой, не без интереса смотрящей на снятое с нее тело: "Вспомнив Гоголя, мы начали собирать фольклор с пасечника. Поставив перед каждым корытце такого душистого меда, что его надо было, как одеколон, закусывать хлебом, он послушно объяснил обстановку: "Видали маслозавод? До войны мой был. Уж столько лет, как от обузы избавили, а я все не нарадуюсь". Узнав, что от него ждут другой истории, хозяин с облегчением спихнул нас жене. Петь она согласилась только на огороде, где ее скрывал от позора шиповник. Начав с Эдиты Пьехи, она быстро заскользила в прошлое. Мы не успели и заметить, как оказались в восемнадцатом веке". Александр Генис не может не чувствовать, что его сносит к реализму, так сороконожка в какой-то момент понимает, что думает она одно, а идет совсем по-другому. Тренер умеет плавать не так, как знает плавать. Ей-ей, забавное зрелище!

Тогда Генис вышибает из своих новелл то, на чем держится реалистическое повествование - сюжет. Его новеллы - воспоминания о друзьях, приятелях и родственниках - сцеплены не сюжетом, но шутками и стилем. Не то чтобы Генис не владел техникой сюжетостроения. Про Борхеса писали, что его новеллы - конспекты романов. У Гениса абзацы становятся конспектами новелл: "Толя тоже устроился по призванию - портным в оперу. В первый день, желая отличиться, он сшил пятнадцать пар безупречных брюк. Через час из пиротехнического цеха принесли лохмотья. Толя не знал, что штаны предназначались хору, от которого сюжет требовал петь на баррикадах".

Из этого анекдота О'Генри сделал бы классную новеллу. Генис этого не делает. Зачем? Если уже был О'Генри? Отсутствие фабулы, сюжета превращает новеллы Гениса в письма к читателю, доверительные и бесстыжие. Обаяние этих посланий к читателю в их юморе. Изящные арабески шуток, пестрые, веселые, разноцветные, видны сразу, но черный фон, по которому они разбросаны, становится заметным, только если вглядишься. Кем это было сказано про новеллы Кафки: "Кажется, он взял тебя за руку и привел в самый твой страшный сон"? Генис берет читателя за руку и, с шутками и каламбурами, приводит читателя в самое мрачное его состояние. Ничего! Читатель благодарен вожатаю. Он продемонстрировал особый род мужества - мужество шутить, когда на душе очень скверно.

Новости партнеров

Реклама