Со временем все губы холодеют

Культура
Москва, 13.05.2002
«Эксперт Северо-Запад» №18 (79)
Исполнилось 110 лет со дня рождения Эдит Сёдергран

Эдит Сёдергран - наша соотечественница-петербурженка и одновременно с этим максимально отдаленная от русской поэтической традиции поэтесса, причем великая поэтесса. На всем европейском Севере мы вряд ли столкнемся с именем такого масштаба, немного их было и в ХХ веке в целом. А в женской поэзии рядом покажется убедительной лишь, может быть, Эмили Дикинсон. А как же ее ровесницы, Анна Ахматова и Марина Цветаева? - спросит русский читатель.

Я родилась в плену

Вот тут, пожалуй, и заключается главная проблема: Сёдергран ходила в петербургскую гимназию, ее окружала жизнь имперской столицы, она даже начинала писать на русском языке. А годы ее литературной молодости (первая книга вышла в Гельсингфорсе в 1916 году) были наиболее благоприятными для авторов за всю историю русской словесности. Но русская поэзия пошла по иному пути. Сначала пряная мистика рушащейся Прекрасной эпохи: "Все мы бражники здесь, блудницы, /Как невесело вместе нам!" (Ахматова, 1913). Затем - кровавая баня братоубийственной войны и кандальный звон Великого Террора: "Набок сбившийся куполок,/Грай вороний и вопль паровоза,/И как будто отбывшая срок/Ковылявшая в поле береза" (Ахматова, 1960).

Для того чтобы так это переживать, нужно было во всем этом участвовать. Сёдергран же и по внешним обстоятельствам (родители ее, выходцы из Финляндии, говорили дома на языке большинства финляндских горожан того времени - по-шведски), и по внутренним (с 16 лет - туберкулез) не была к русской богемной жизни приспособлена. Ей предстояло говорить не о своем Поколении, а о себе самой, и не как о Пророчице, а как о частном лице. "Где моя родина? Может быть, далеко к звездам простирающаяся Финляндия?

Мне всё равно. Камни, перекатывайтесь по отлогим ее берегам..." Фраза, немыслимая в устах русской поэтессы. Спору нет: мы имели в ХХ веке великую поэзию, но развивавшуюся в противоположную сторону от общемировых тенденций, и сейчас, желая интегрироваться в мировое сообщество, в этой области, как и в других, мы испытываем культурный шок.

Я видела дерево, и оно было больше других

Этой строкой открывается изданная издательством "Лига Плюс" к юбилею поэтессы книга ее новых переводов "Страна, которой нет". Это уже третья попытка. Первой были работы Ирины Бочкаревой в антологиях 1960-1970-х годов, рассчитанные на узкий круг читателей этих изданий, уже привычных к нерусскому поэтическому строю, второй - советского классика Михаила Дудина 1980 года, попытка максимально приблизить Сёдергран к нашим стереотипам. Новая работа Наталии Толстой - еще один шаг в сторону освоения Иного; в сущности - подстрочник, и степень доверия к нему высока именно благодаря его некоторой неуклюжести. Эта неуклюжесть воспринимается не как неумелость, но как сознательный прием, рассчитанный на тонкого ценителя. Дополнительную вескость придает и параллельный шведский подлинник. Стихи Сёдергран читаются не строфами, а фразами, и они напрочь лишены литературной красивости. Они - разговор по существу дела, а не богемная риторика. Более того, они - как реплики неразговорчивого северного крестьянина: ни одного лишнего слога.

Больше нет для меня низкого и высокого

Любовная лирика Сёдергран лишена как демонизма Ахматовой, так и физиологизма Цветаевой. Особенно интересно наблюдать это на текстуально близких примерах. Вот, к примеру, знаменитый психологический этюд Ахматовой 1913 года: "Настоящую нежность не спутаешь/Ни с чем, и она тиха./ Ты напрасно бережно кутаешь/Мне плечи и грудь в меха./И напрасно слова покорные/Говоришь о первой любви./Как я знаю эти упорные,/Несытые взгляды твои".

Здесь есть и чувство власти, испытываемое светской красавицей, и любование своим прекрасным телом, и усталость от бесконечно сменяющихся романов. В аналогичном по теме стихотворении Сёдергран - никакой декадентской бутафории. Фантастическая скупость средств: "Моей руке неуютно в твоей./Твоя рука - вожделение,/моя - желание". Парадоксально, но и у Марины Цветаевой в "Поэме конца" (1924) мы найдем почти текстуальное совпадение с ее финляндской ровесницей: "Я не более, чем животное/Кем-то раненное в живот". И опять-таки отличие в полном отвержении, с одной стороны, романтических стереотипов, а с другой стороны - модернистского эротизма. Это рассказ о любви как об одной из тех вещей, которые могут причинить нестерпимую боль. "Мне навязаны мои мысли/я не бегу, я не жду,/я только страдаю как зверь".

В показанном по поводу юбилея поэтессы Институтом Финляндии в Петербурге телевизионном фильме Эйи-Элины Бергхольм и Туйи-Майи Нисканен есть впечатляющая сцена. Двадцатилетняя Эдит приходит к врачу и говорит: "Я хочу вступить в свободную связь с человеком, которого я люблю. У меня туберкулез. Не может ли это повредить его здоровью?" Фраза, сочиненная по законам поэтики Сёдергран: целомудрие и одновременно называние всех вещей своими именами, шокирующее читателя.

Да будут благословенны эти просторы

И все же, несмотря на 25 лет жизни в нашем городе, Эдит Сёдергран нельзя было бы безоговорочно назвать нашей соотечественницей, если бы на нее, вовсе этого не заслуживающей, не свалилась русская судьба. В 1917 году, потерявшая уже к тому времени отца, поэтесса в результате экспроприации экспроприаторов лишилась всего и была вместе со старушкой матерью обречена на голодную смерть. Однако войска Маннергейма весной 1918 года освободили от красных Карельский перешеек, где у Сёдергранов была дача у самой границы, в Райвола, теперешнем Рощине. Теперь у них появился дом. В нем и прошли последние пять лет ее короткой жизни. Лишенные каких-либо доходов пожилая мать и умирающая дочь пытались что-то продавать из дореволюционного имущества; порой выручали небольшие пособия от писательского союза. Рухнула надежда на получение денег за уже переведенную на немецкий язык "Антологию шведоязычной поэзии Финляндии". Серьезное лечение было не по карману. Смерть неотвратимо приближалась.

Еще три книги лирики, вышедшие в 1918, 1919 и 1920 годах, не принесли не только гонораров, но и признания. "Дурацкие стихи", "бесформенные излияния больной души" - такими и подобными суждениями откликнулся на них хельсинкский истеблишмент. Хотя и не без исключения: дружба и роман с писательницей мистического направления Хагар Ульссон (1893-1978), знакомство в последние месяцы жизни с будущим главой экспрессионистов, издателем журнала "Ультра" леваком Эльмером Диктониусом (1896-1961).

Летом 1923 года Эдит Сёдергран не стало. Финляндии, только что обретшей независимость, пережившей короткую, но чрезвычайно кровавую гражданскую войну, было тогда не до поэтессы. А еще через 16 лет снова напомнила о себе страна, где она родилась. 1 декабря 1939 года, на второй день войны, советские войска вошли в Райвола. Не стало местного населения, сгорели деревянные дачи, от былой жизни с каждым годом оставалось все меньше следов. Лишь в 1960-е годы на уничтоженном кладбище был поставлен символический монумент с надписью по-шведски без перевода как своеобразный символ взаимонепонимания и взаимных обид.

В вечной пустоте

Настоящая слава пришла к поэтессе только после Второй мировой войны. И в Финляндии после Ээвы-Лиисы Маннер (1921-1995) и Пентти Саарикоски (1937-1983); и в Швеции после Гуннара Экелёфа (1907-1968) и Тумаса Транстрёмера (1931) в новаторстве Сёдергран, а не в бесконечных перепевах французских символистов и самоповторах нобелиатов Вернера фон Хейденстама (1859-1940) и Эрика Акселя Карлфельдта (1864-1931) увидели ценности, могущие стать интересными за пределами распространения шведского языка.

Какая судьба ждала бы поэтессу, если бы она писала по-русски и при этом осталась собой? Скорее всего, полная безвестность до начала 90-х годов и очень ограниченная известность - после. Как и у ее ровесников со сходной авторской позицией: Андрея Николева (1895-1968), Георгия Оболдуева (1898-1954), Константина Вагинова (1899-1934). А может быть, и того хуже. Эдит Сёдергран была, пожалуй, еще радикальнее. У нее, впрочем, и не было претензий говорить от лица миллионов и для миллионов, кого-то чему-то поучать - лишь свидетельствовать о болевых точках в этом мире. В день смерти поэтесса записала: "моя жизнь была жаром заблуждений,/но одно я нашла и завоевала -/дорогу в страну, которой нет".

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №18 (79) 13 мая 2002
    Кредитная кооперация
    Содержание:
    Пионеры взаимности

    Новгородские кредитные кооперативы растут как на дрожжах, начинают кредитовать малый бизнес и присматриваются к фермерам

    Реклама