Сумерки империи

"Мы застали сумерки империи" - такой эпиграф видится по-над написанными в расчете на скандал мемуарами театрального режиссера Романа Смирнова

Несколько портит впечатление от книжки кокетливое вступление, названное "Для разгона". Ладно бы на первой странице огорошить читателя сквернословием - для нас, нынешних, дело привычное, если не десятое. Но приняться после этого рассказывать: сам не знаю, что это из меня поперло на шестьсот-то страниц? Вроде и не писал никогда ничего, а тут на тебе! Пробило! Де, то, что я пишу, "ни большая, ни маленькая, и вообще никакая не литература". Мол, "это моя жизнь!" Нет, так не годится. Тоже мне Пушкин. "Не мысля гордый свет забавить..." - даже у Пушкина такое вступление как-то не звучит. Написал и написал. Для чего оправдываться? Для чего объяснять - литература, не литература, жизнь - не жизнь? Читатель и сам поймет. "Qui s'excuse, s'accuse" - "кто оправдывается, тот сам себя обвиняет", как говорят французы...

Мемуары Романа Смирнова, театрального режиссера, нынче осевшего в Театре на Литейном, а до того поскитавшегося по стране и миру от Мурманска до Мюнхена, от Ковдора до Горького, от Малого драматического театра до радиостанции "Свобода", расположились где-то между "Мартином Иденом" Джека Лондона и "Путешествием на край ночи" Селина. От "Мартина Идена" в книге Смирнова - привкус вульгарного ницшеанства, истерический комплекс selfmademan'a из провинции, плюющего с высокой вышки своего житейского опыта на тепличных столичных интеллектуалов, анархическая жажда не свободы, но воли - и подчеркнутая антибуржуазность. От "Путешествия на край ночи" в этом романе - веселый цинизм, нарушение всех и всяческих приличий, потрясающий эгоцентризм, бесшабашная бесстыжая откровенность и неожиданная, порой трогательная сентиментальность. Сам главный герой, alter ego автора (поскольку герой любого, даже мемуарного произведения - не столько автор, сколько его творение) - удивительное сочетание двух анархистов, победителя Мартина Идена, который на вершине успеха способен свести счеты с жизнью, и неудачника Бардамю, который выживет в любой неудаче, куда бы его ни швырнуло.

Швыряло Романа Смирнова крепко. Мемуары, начинающиеся эффектно и нагло: "Первое детское воспоминание - это пьяный отец, валяющийся на диване, и мать, сдирающая с него вонючие носки. И это было счастье", - сохраняют тот же жесткий драйв, напор на читателя до самой последней страницы. Книга, в которой столько написано про неустроенность, неприкаянность, маргинальность, аутсайдерство, безумие, самоубийства и смерти, подкупает неожиданными прорывами именно счастья: "Меня везли в Рудный Ковдор, небольшой поселок у финской границы... Я обалдевал от того, что школа стояла прямо на краю леса. Я никогда до этого не видел дикий лес так близко. ...Однажды ... я обнаружил ... за ночь припорошенный снегом, медвежий след. Я притащил его в класс, но никого этим не удивил. Мне сказали, что по ночам медведи гуляют по городу. Ну разве это не абзац! Это счастье".

Сквернословие, жаргонизмы, мат и просторечие Романа Смирнова меня, например, нимало не раздражают, поскольку синтаксис его прост, без барочной вычурности, свойственной почти всем современным литераторам. Он умеет писать интересно простыми предложениями. То есть соблюдает завет не любимого им Чехова: "Язык прозы должен быть прост, как "дайте, пожалуйста, стакан чая"". К тому же сквернословие, мат и сленг в его книге порой умело прерываются точным и очень красивым наблюдением: "...резвился я один, а татарские дети вяло ползали вокруг и даже не проявляли никакого интереса к моим игрушкам... Я еще ничего не знал о крымских татарах... Но маленькие татарские дети понимали, точнее, чувствовали, что их будущее уже отобрал кто-то, отобрав у них прошлое. А за настоящее они у всех окружающих как бы просили прощения. Куда им до моих игрушек".

"Мир ловил меня, но не поймал" - такой эпиграф взял для своих воспоминаний Роман Смирнов. Это - неплохой эпиграф, в общем, отражающий суть дела, хотя... сказать про то, "поймал" человека мир или нет, можно только после его (человека, разумеется) смерти. Вот Виктора Цоя, Александра Башлачева, Сергея Курехина, всех тех, с кем Роман Смирнов приятельствовал или дружил и о ком написал в своей книге, мир не поймал - это точно. Нет. Мне видится иной эпиграф для этой книги: "Мы застали сумерки империи...". Так точнее. Сумерки империи - время, которое описывает Роман Смирнов. Не то чтобы все кошки - серы, но все гитаристы - талантливы, а все скандалисты - общественно значимы. Мемуары Смирнова нацелены на скандал. Кого он только ни зацепил в своем "романе без вранья" - от опального режиссера Шифферса до официального режиссера Товстоногова. Всем досталось.

Впрочем, вру, не всем. Уже название и дизайн обложки свидетельствуют о том, за кого и против кого автор. "Люди, львы, орлы и куропатки" - красными буквами над сюрреалистической картинкой. Чайка, блин, Нина Заречная для тех, кто понимает. Для тех, кто забыл, объясняю: "Люди, львы, орлы и куропатки" - первые слова монолога Нины Заречной из чеховской "Чайки", той самой Нины Заречной, что под занавес, перед самым самоубийством автора пьесы про "людей, львов, орлов и куропаток" не то в безумии, не то в наитии, в восторге выкрикнет: "Я - чайка!".Человек театра, Роман Смирнов очень точно метит свой текст. Названием и дизайном обложки сообщает понимающим: "Здравствуйте! Я - чайка! Нина Заречная или Константин Треплев. Жалкий безумец, графоман или стихийный гений, но ни в коем случае не мастер, не профессионал вроде Тригорина или Аркадиной". Профессионалы, ремесленники - не в чести у Романа Смирнова. Его компания - стихийные гении, дилетанты, пусть с сумасшедшинкой или с безумием, но только не спокойные хладнокровные мастера. "Долго писать нутром нельзя", - предупреждала своих молодых друзей Анна Ахматова, имея в виду романтический соблазн художника-безумца, артиста-безумца. Потому-то в той компании, которая так нравилась Роману Смирнову, столько ранних смертей и самоубийств. Советская власть тут ни при чем или при чем в не очень большой степени.

Вообще, неистовый и очень искреннний антикоммунизм Романа Смирнова смотрится несколько забавно. Все его инвективы и ругань по адресу "красножопых" и "комиссаров в пыльных шлемах" - удивительны. Ведь этот театральный хулиган и скандалист, этот мотающий армию и ненавидящий государственные институты анархист - плоть от плоти тех "красножопых", чей разрушительный порыв "комиссары в пыльных шлемах" хоть как-то обуздали, так сказать, сузили чрезмерно широкого русского человека.