Варьете второй свежести

В "Балтийском доме" литовский режиссер Йонас Вайткус выпустил "Мастера и Маргариту"

Молва прочила этому спектаклю титул премьеры сезона, билеты на три премьерных представления в зал на 800 мест были распроданы в мгновение ока. Подобный ажиотаж в этом театре за последние десять лет вызывал только другой литовец - Эймунтас Някрошюс, бессменный участник здешнего международного театрального фестиваля категории "А". Но в случае Вайткуса публика ломилась не на режиссера, а на Булгакова и любимый роман.

Еще ни один интерпретатор "Мастера и Маргариты" не оставался в прогаре: зрители валом валили и на версию Юрия Любимова, и на более поздние интерпретации Романа Виктюка и Оскараса Коршуноваса (кстати, ученика Вайткуса).

Режиссер Йонас Вайткус, по его собственному признанию, вынашивал идею постановки легендарного романа без малого тридцать лет. Но, как нередко бывает в подобных случаях, в результате не смог скинуть накопленный за годы балласт. В центре его концепции оказалось общество, превратившееся в балаган. Артисты то сливаются в хор медицинского персонала психушки, который распевает: "Успокойтесь, пациент, здесь вас вылечат в момент", то превращаются в обманутых зрителей варьете, вопящих наперебой: "Граждане! Раздели мать! Как же это понимать?!" (автор этих виршей предпочел сохранить инкогнито).

Сюжет спектакля Вайткуса - это "страна рабов - страна господ", запечатленная в хрониках советской эпохи, что по ходу спектакля возникают на гигантском экране над авансценой. Похороны Сталина и Дзержинского, "расстрельные" протоколы и толкущийся народ: те же паяцы, только в балагане советской истории. История любви Мастера и Маргариты оттеснена на обочину спектакля и превращена в чистую мелодраму. Персонаж по имени Иешуа и вовсе удален - положенные ему Булгаковым реплики проговаривает все тот же народ все тем же хором. Мысль режиссера понятна: народ сам придумывает себе богов и сам отправляет их на Голгофу. Пилату (Александру Сластину) остается лишь истерически выкрикивать скучнейший монолог о человеческой трусости.

Самый занятный сюжет этого невозможно длинного пятичасового действа возникает сам собой и совершенно неожиданно для режиссера и для публики. Замечательный петербургский артист Александр Лыков, назначенный на роль Воланда, очень быстро сориентировался в ситуации и сам определил свое место в спектакле. Он играет не Воланда, хотя и загримирован, как положено, опереточным вампиром. Его персонаж, - впрочем, как все герои артиста последнего сезона, - это alter ego актера Лыкова, который решил посмотреть, что успело произойти на большой театральной сцене за время, пока он работал ментом Казановой в популярных "Улицах разбитых фонарей". И вот тут-то Лыков начинает оттягиваться на полную катушку, выходя из образа и заявляя, к примеру, в конце первого акта: "Спасибо публике! Выдержала".

Апофеозом подобных остранений выглядит выкрикнутый прямо с большого экрана известный лозунг: "Из всех искусств для нас важнейшим является кино!". Послав к черту все это театральное безумие, устроенное режиссером, Лыков вдруг устремляется на авансцену с монологом о свободе, воле и о невозможности этого всего для нашего современника. А после с усмешкой проговорив: "Человек, сочинивший историю Понтия Пилата, уходит в подвал..." - покидает поле действия, предоставляя спектаклю катиться к банальному финалу: на белом экране проступает иконописный лик Богоматери с младенцем, и на фоне его - сиделка Прасковья и поэт Бездомный.

Этот примитивный, нелогичный итог воспринимается оптимистично и приторно-трогательно - в самый раз для такого народа, какой вообразил себе режиссер Вайткус.