Тоска по читателю

Чем только не прикидывается тоска по читателю! Литературоведческой статьей, эссе, критическим романсом, новеллой а-ля Борхес, биографическим очерком а-ля Айхенвальд. Английский политик и писатель, консерватор, взыскующий социальной справедливости, Бенджамен Дизраэли признавался: "Если я хочу прочесть книгу, которой нет, - я ее просто пишу". Питерский - критик? - нет, пожалуй, не критик, для критика он чересчур пренебрежителен к современной литературе, - литературовед? - тоже мимо - для литературоведа чересчур, внаглую беллетристичен, - писатель? - снова неточно, ни повестей, ни романов, ни фикшен, ни нон-фикшен - литератор! - да, вот точное определение - питерский литератор Самуил Лурье за неимением настоящего читателя - выдумывает его. Отсюда - подзаголовок сборника его текстов про искусство и людей искусства - "Трактаты для А.", для какого-то неведомого А. (или неведомой А.), которому (которой) могут быть интересны исландские саги или Даниэль Дефо, или стихотворение "Анчар". Как правило, это интересно начитанным подросткам, которых сейчас (по понятным причинам) все меньше и меньше.

Настоящая литература - там, где есть настоящий читатель. Эту точку зрения Лурье не прокламирует ни в одном из своих текстов, но тем она очевиднее, когда прочитываешь всю книжку - от вполне борхесовского текста про Сведенборга до лиричнейшего эссе "Бог и Бродский", каковым сборник завершается. (В этом завершении - жест, почти символичный: мол, для меня литература окончилась на Иосифе Бродском, а дальше - дизайн, развлекуха или игры в бисер, ну так шахматы - интереснее.)

Надобно пояснить, наверное, что такое настоящий читатель. Это тот, кто любит не столько читать, сколько перечитывать. Старый, давно известный, хрестоматийный текст, но настоящий читатель не торопится: в сотый раз, как в первый, перечитывает "Анчара" или "Капитанскую дочку". Его даже Чернышевским не испугать. Даже "Грозой" Александра Островского. Ага! Вы угадали! Почти все эффектные, порой с детективной интригой тексты Самуила Лурье посвящены произведениям, включенным в школьный курс литературы. Их все "проходили", но никто не читал. Про них Леонид Андреев высказался однажды в гневе и запальчивости: "Я ненавижу "Ревизора" Гоголя за то, что он обрызган слюною школьного учителя, а "Капитанская дочка" для меня отвратительнее шлюхи". Лурье занят неблагодарным делом - оттиранием слюны школьного учителя. Читатель, превращающийся в настоящего читателя, с удивлением обнаруживает (в ходе этого процесса), что "Капитанская дочка" - насмешлива и загадочна, куда там твой "Остров сокровищ" с "Доктором Джекилом и мистером Хайдом" в придачу.

Порой Лурье пускается на совершенно хулиганские выверты, напоминающие известный анекдот о молодом учителе, заинтересовавшем целый класс хулиганов географией. Помните? "Ну что, салаги, кто из вас гондон на глобус сможет натянуть?" - "А что такое глобус?" - "Вот с этого мы и начнем!" Смотрите: "В средней школе не замечают (учителя невинны, ученики невнимательны), что Путешественник Радищева обожает не одну лишь справедливость, но также и женщин - и уже поплатился, бедный, вензаболеванием ("невоздержание в любострастии навлекло телу моему смрадную болезнь") и уверен, что передал инфекцию покойной своей супруге". Правда, психологический ход тот же? Где, где вы говорите это? В какой главе "Путешествия из Петербурга в Москву"? Так вот, с этого мы и начнем: в главе "Яжелбицы" ("До этой главы обычно никто не добирается, кроме разве сугубых специалистов...") Согласитесь - зря...

Но, кроме шуток, в этом эпизодике, связанном с радищевской знаменитой и (опять-таки) мало кем прочитанной книгой, скрыт некий двигатель прозы Самуила Лурье, прозы желчной и доброй, печальной и странно-ироничной.

Дело не только в дивной его, скороговорочной какой-то и в то же время обстоятельной интонации, уважительной и к собеседнику, и к предмету беседы. Дело еще и в самом предмете беседы. У Лурье он - всегда один. О ком бы он ни писал - о Мандельштаме или Ватто, о Даниэле Дефо или Иннокентии Анненском, - он пишет об одном и том же: люди несчастны, а жизнь коротка. И найдется ли такой моралист, который решится обвинять людей за слабость? неудачливость? ошибки и спотыкания, которым счет потерян? Пожалуй, только к одному Лурье беспощаден - к власти, к победительной силе. Слабость всегда человечна в его эссе, поражение всегда вызывает сочувствие, если не уважение. При чем же здесь сифилис, которым болен Путешественник из радищевской книги? А вот при чем - Лурье спешит сообщить читателю нечто компрометирующее героя его эссе или... литературоведческой новеллы. Читатель удовлетворенно улыбается: гы ... вы подумайте! Дефо - стукач! Анненский ухлестывал за двумя бабами сразу! Гончаров одержим манией преследования! Мандельштам испугался навалившегося на него государства! Но в какой-то точно рассчитанный момент удовлетворенная улыбка сползает с физиономии читателя. Более того - становится как-то неловко за эту улыбку. Как-то вспоминаются строчки Пушкина про то, что "пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, среди детей ничтожных света, быть может, всех ничтожней он". Ну да, тоже - люди, несчастные, замотанные, мучающие себя и близких, только из этих несчастий, замотанности, само- и взаимомучений вдруг получается такое, что ... "не жизни жаль с томительным дыханьем, что жизнь и смерть? А жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идет, и плачет, уходя". Этими стихами Фета Лурье завершает свой очерк о поэте, а мог бы - ей-богу - взять их в качестве эпиграфа ко всей книге. Получилось бы неплохо - в тон.