Дива, великая и ужасная

Исполнилось 90 лет балерине Наталье Дудинской - главной звезде "сталинского" ленинградского балета 1930-1950-х

Дудинская не была ни самой титулованной среди балерин-сверстниц, ни самой любимой балериной довоенного Ленинграда, уступив по обоим пунктам Галине Улановой. Возможно, она не была и самой талантливой. Но именно ей удалось стать эмблемой эпохи.

Самое удивительное, что в реальности она эпохе противоречила. Карьера Дудинской началась с художественного манифеста. Как часто бывает с декларациями, чисто художественная ценность текста была невелика: "Вальс", в котором солировала выпускница Дудинская, великий педагог Агриппина Ваганова поставила сама. Хорошим хореографом она не была никогда, но как педагог знала толк в функциональности танцевальных движений, отрабатывающих заданную цель, а ученица Дудинская блеснула превосходной выучкой. Но манифест ударил наотмашь.

Сейчас мы бы вряд ли разглядели революционную сущность за скромностью убора: аккуратный классический номер, без претензий. Почти школьные платьица ансамбля - белые и голубые. Простые, почти школьные комбинации движений: туры, позы, прыжки. Но именно демонстративная "школьность" и вызвала шум. Революция - в точном следовании академическому контуру. Сенсация - в чистоте технической отделки и внятности линий. Шок - от убежденной, абсолютной веры в самодостаточную выразительность классического танца. Скромный школьный "Вальс" Вагановой угодил в центр турбулентных завихрений: балету строили светлое советское будущее, и классическому танцу места там не предвиделось. Дудинская подоспела вовремя, став главным козырем "нового консерватизма", нового балетного ампира.

Как казалось самой Вагановой, "Вальс" с Дудинской был манифестом против авангарда 1920-х, против акробатического жаргона шпагатов, "рыбок", "мостиков", "колес", нарушившего чистоту классической дикции. Как оказалось в ближайшей исторической перспективе, это был манифест против драмбалета 1930-х, его "нечаянного" пластического лепета и "мхатовских" прозаизмов. Драмбалет победил. А Дудинской пришлось быть эталонной классической балериной, балериной-assoluta в эпоху, когда это звание не могло принести обладательнице никаких художественных дивидендов. В контексте ленинградского балета 1930-х она была законченной маргиналкой.

Однако ее слава была мгновенна и демократична - от балетных школьниц, видевших в Дудинской профессиональный эталон, до интеллектуалов-гуманитариев, "внутренних эмигрантов", для которых ее искусство было последним парадом императорского Петербурга в советском Ленинграде. К тому же ее точное, строгое искусство одушевлял захватывающий, почти спортивный безрассудный азарт, делавший абстрактную геометрию классического танца по-человечески ближе.

Статус эмблемы 1930-1950-х за ней признала следующая эпоха. Узкие проблемы балетной эстетики никого особенно не волновали - танцы Дудинской прочли как апологию власти, государственного восторга, великого и бесчеловечного сталинского "большого стиля", хотя она защищала лишь точность рисунка, ритмический порядок и верность канону. В перспективе это сделало Дудинскую демоническим персонажем балетной мемуаристики, выдержанной в стиле "последней правды" о Кировском балете. Как часто бывает, переврали не факты, а их масштаб: в закулисных битвах Дудинская вела себя точно так же, как испокон веков ведут себя абсолютно все. Но никто уже не был способен признать очевидное - реальную биографию плотно заволокло великим и ужасным мифом.