Другой или не другой?

В Петербурге завершился театральный фестиваль "Балтийский дом"

Театральный форум был ограничен темой "Другой театр?". Хорошо, когда уже в самой теме фестиваля заложен драматизм или хотя бы дискуссия. Так рассудили организаторы "Балтийского дома" и придумали девиз со знаком вопроса. Мол, мы вам привезли все, что занимает театральную Европу, а другой это театр или нет - тема размышлений на семинарах профессионалов. Семинары по современной драматургии объединили - в кои-то веки! - практиков и теоретиков театра. Правда, запланированный конфликт был разрешен категоричным заявлением молодого режиссера Игоря Коняева, постановщика одного из лучших спектаклей прошлого сезона - "Московского хора" в МДТ (Театре Европы): "Если я выбираю пьесу, меня не интересует, когда она написана. Для меня актуален только один критерий: если пьеса лично мне интересна, значит, для меня она современна".

Семинар, однако, продолжался. А параллельно шел фестиваль, и сказанное практиком подтверждалось опытным путем на большой и малой сценах "Балтийского дома". Превратить театр в театр, а не просто в авангардную акцию, инсталляцию или литературную композицию в лицах, могло только одно - личностная история постановщика, рассказанная исключительно его театральным языком (отличным от языков других искусств). А жанр, стиль, прием, способ существования актеров - это лишь составляющие режиссерского "альфабета" (термин, изобретенный представителями современного танца).

Что им Лариса?

Руководитель Экспериментальной сцены "Балтийского дома" Анатолий Праудин показал даже не спектакль, а пробный прогон без декораций и костюмов. Восемь круглых столов в репетиционной комнате и великолепная компания молодых артистов, часть из которых ушла за режиссером-изгнанником еще из ТЮЗа четыре года назад, - больше ничего не понадобилось Праудину, чтобы заставить нас мучиться вопросом: "Что нашли такие разные мужчины в провинциалке-бесприданнице Ларисе Огудаловой?" Лариса Маргариты Лоскутниковой не слишком умна и не слишком красива. Что заставляет безумствовать окружающих, а ее превращает в героиню? В мире, где продается даже благородство Паратова (за сцену прощания барина со слугами артисту Александру Борисову хочется поднести стопку), Лариса - бриллиант, который нельзя купить. Она не предмет обожания, а ставка, за которую закладываются все чувства, что не подлежат закладу. "Бесприданница" задала фестивалю ту эстетическую высоту, которая отличает лишь спектакли-открытия.

Не прикалывайся

На одной из пресс-конференций режиссер Клим, автор спектакля "Сон об осени", поведал, как однажды увидел в постперестроечной Москве такой плакат: сочный синий фон, на нем голубой шарик, а внизу - надпись мелкими буквами: "Не прикалывайся". Москвич Кама Гинкас возвел художественный прикол в стилевой принцип. В "Даме с собачкой", как и в предыдущем "Черном монахе", он выступил в роли чеховского Астрова, который, когда иллюзии рухнули все до одной, насвистывает живенький мотивчик. "Дядя Ваня плачет, а Астров свистит!" - одновременно недоумевал и восхищался Станиславский. Так вот, Гинкас, позволив лиричному повествованию Чехова звучать в авторском варианте, от третьего лица, выстроил актерам Юлии Свежаковой и Игорю Гордину исключительно театральную партитуру, построенную на современных реакциях и нравах.

Когда Гинкасу задали вопрос о сути "другого" театра, он ответил коротко: "Чем ты взрослее, тем для тебя важнее не обязательная кровь из носа, не похожесть твоя, а желание высказаться".

Польско-немецкое безумие

Имена двух зарубежных гостей фестиваля - поляка Гжегожа Яжыны и немца Томаса Остермайера пугали уже в афише, ибо Европа давно записала их в авангардный список, а авангардное искусство, с его пафосом отречения от традиций, слишком часто и довольно агрессивно требует от публики патент на изобретение велосипеда. Однако оба режиссера если чем и восхитили, то не оригинальностью, а вполне традиционным мастерством. "Тьму низких истин" цивилизованного общества (оба спектакля объединила декларативная социальность) каждый из режиссеров вскрыл с холодностью хирурга. Яжына превратил символистский ад Станислава Виткевича в мир инфернальных наркотических видений - персонажи в жутких масках возникали в параллельном пространстве разверзшегося задника в кровавом мареве, после которого даже солнечный свет казался бледным. Диагноз современному обществу, поставленный Томасом Остермайером, выглядел не менее безжалостным.

"Ревизоры" приехали

В рамках фестивальной программы были показаны два "Ревизора" - петербургский в постановке Валерия Фокина и рижский - от Алвиса Херманиса. От фокинской постановки в Александринском театре в рамках программы "Новая жизнь традиции" ожидали многого. Однако, при всей "грамотности" постановки, современной истории не прозвучало. Обилие закавыченных цитат из легендарного спектакля Мейерхольда не сложилось в новую реальность, осталось на уровне приема. Единственным безусловно живым принципом музыкального реализма стали удивительные хоры Леонида Десятникова, составленные из междометий, треска, рычания и детского лепета, воспроизводимого горсткой певцов в одной из боковых лож. История же, рассказанная Херманисом, - это провинциальный анекдот в эстетике советских 70-х, эстетская карикатура, которую не очерняет даже место действия (столовка с подтеками на стенах и загаженный сортир).

Пластилиновый зверинец

"Пластилин" Кирилла Серебренникова, поставленный в московском Центре драматургии и режиссуры под руководством М. Рощина и А. Казанцева, стал самым страшным спектаклем фестиваля. Чернушная хроника молодого драматурга Василия Сигарева об изнасилованном подростке превратилась в трагическую буффонаду с обилием жестких пластических номеров. Физиология преодолевается подчеркнутой условностью: все роли в спектакле играют мужчины. Такая суровая непримиримая мужская позиция создателей спектакля в отношении современного общества, где насилие над подростком - норма, пугает не шутя.