Фест без дебоша

С 6 по 9 ноября в петербургском Дворце молодежи проходил пятый Международный кинофестиваль независимого кино "Дебоширфест"

Кинофестиваль был гордо именован "Чистые грезы V". Главный его приз поделили Петер Симм - "Добрые руки" (Эстония - Латвия) и Улиет Алича - "Слоганы из камня" (Албания). Награду "За вклад в развитие киноискусства" получил петербургский режиссер Евгений Юфит, представивший фильм "Убитые молнией". Лучшей в номинации "За работу с непрофессиональными артистами" стала литовка Янина Лапинскайте (фильм "Жизнь Венеция и смерть Цезаря"). Приз "За лучшее изобразительное решение фильма" получил азербайджанский режиссер Шамиль Наджафзадэ (фильм-опера "Лейла и Меджнун").

Фестиваль был основан в 1998 году, его президентом является широко известный в узких кругах хороший артист и режиссер Александр Баширов. На мой вопрос, что-де вы можете сказать о показе, Александр Баширов дал скорее мимический, чем устный ответ. Поскольку артист он высококлассный, то мимика прочитывалась безукоризненно: мол, отстаньте от меня, знать не знаю, ведать не ведаю. Может, просто разговаривать не хотел.

А я и так догадался, что "Дебошир" - не только искаженная часть фамилии президента фестиваля, но и вызов, брошенный в лицо истэблишменту. Мол, вы такие приличные, а мы вот дебоширы - независимые, странные, немного с безуминкой или даже много "с безуминкой". К сожалению, вызов этот летит в пустоту - в России давно уже некого эпатировать. По разным причинам у нас можно спровоцировать скуку, но невозможно вызвать раздражение ни у "новых русских", ни у старых интеллигентов, ни у молодых рабочих и юных студентов. Всех, кого можно было эпатировать, сэпатировали в 10-х годах ХХ века и сэтапировали в 20-30-х.

Международность "Дебоширфеста" так же преувеличена, как и его эпатажность. В кинофестивале принимали участие кинематографисты из стран Прибалтики, СНГ, Монголии и Албании. Что поделаешь... И особого дебоша на фестивале не наблюдалось, а вот русской неразберихи и бестолковщины - сколько угодно. Звук пропадает в начале демонстрации отличного литовского фильма "Жизнь Венеция и смерть Цезаря". Демонстратор (ну как его назвать - не киномеханик же?) возится со звуковоспроизводящими устройствами, а литовский режиссер (опять же, не скажешь ведь - режиссерша?) Янина Лапинскайте сидит рядом с замолкшим, как партизан на допросе, киноаппаратом и нервничает.

Ее можно понять. История одинокого хуторского философа и поэта - Венеция, или Венециуса, сочиняющего странные афоризмы и стихи, выдалбливающего не менее странные деревянные скульптуры, втихую пьющего, от тоски и одиночества подружившегося с поросенком, которого зимой приходится зарезать, - и без того сложна для восприятия, а тут еще такое... начало.

Если учесть, что фильм документальный, что вся история не придумана, а вырвана из жизни, то становится, право же, не по себе. Нет, с эстетической точки зрения - никаких претензий. Великолепный фильм. Но вот с этической... Этот "киноглаз", бессовестно наблюдающий за тем, как человек бреется, как бормочет полубезумные, почти гениальные строчки про свою тоску; как беседует с поросенком, моет его, купается с ним; а потом его же, друга, убивает, коптит на костре... Понятно, что иначе он поступить не может - крестьянин же, - но есть тут какое-то принципиальное нарушение условности искусства. Лучше бы эта непростая история была придумана - и сыграна артистами.

Современный кинематограф устал от бессюжетных фильмов-снов, фильмов-настроений. Кино сейчас пытается вернуться к простым историям. Простой историей был и премированный жюри "Дебоширфеста" фильм албанского режиссера Улиета Аличи "Лозунги из камня". Фильм имеет успех на Западе, что естественно: европейцам интересно наблюдать, как в конце 70-х годов в пусть и глухом, но европейском углу разворачиваются события словно бы из книжки Оруэлла "1984". Уже в Советском Союзе в те времена смотрели фильмы Тарковского и те, кто мог прочесть Оруэлла, посмеивались над англичанином, который напридумывал ужасов, а ничегошеньки про тоталитарное общество не знал, а тут самый что ни на есть 84-й по Оруэллу, пусть и смягченный "светлым народным юмором".

Самым интересным, хотя и вовсе не эпатажным, происшествием на "Дебоширфесте" были ретроспектива фильмов Киры Муратовой, ее новая работа "Чеховские мотивы" и ее пресс-конференция. Все ранние фильмы режиссера Муратовой или безбожно резались, или летели на полку, поскольку были, по мнению цензоров, мрачны, непонятны, уродливы. Между тем картины, снятые ею в 60-70-е годы, нынче кажутся на редкость светлыми и трогательными, зато уж то, что выдала Муратова во дни свободы, - "чернуха" без подмесу, будь то "Астенический синдром", "Три истории" или последний ее фильм "Чеховские мотивы". Хотя, может, по прошествии многих лет и эти фильмы будут казаться человечными и трогательными. Но современники имеют право на ошибки, особенно по отношению к таким странным, умным художникам, как Кира Муратова. Ее пресс-конференция состоялась после показа фильма "Познавая белый свет", поэтому Муратова говорила в основном об этой ленте.

"Все свои фильмы я сняла в Одессе, и только один в Ленинграде - на "Ленфильме", под патронажем, если так можно выразиться, Фрижетты Гургеновны Гукасян. Она работала тогда редактором на "Ленфильме" и пыталась собрать вокруг себя опальных режиссеров, создать такой островок... свободы, что ли?

У меня как раз было тогда, мягко говоря, сложное положение. "Долгие проводы" легли на полку. Снимать мне не давали, а Фрижетта звала меня в Ленинград. Я приехала, сначала была очарована - знаете, после Одессы мне показалось: здесь рай. Все редакторы в Одессе - такое быдло, хамы, а тут - интеллигентные, утонченные, такие петербуржцы. Ничего, к концу сьемок я убедилась, что различия только в лексиконе, а хватка та же. И Фрижетта Гукасян от них тоже по голове получила. Так что я снова уезжала в Одессу даже с какой-то радостью.

Потом - климат. Все говорят про белые петербургские ночи и почему-то никто - про черные петербургские дни. Ведь зимой у вас на улицах темным-темно, и когда вдруг проглянет солнышко, просто сдерживаешь себя, чтобы не засвистать воробышком. И когда после этих черных петербургских дней я въезжаю в Одессу, в грязненькую мою, солнечную Одессу, так хорошо мне стало - солнышко! Тепло!

Хотя я Петербургу благодарна, и Фрижетте Гукасян в особенности. Здесь я сняла свой первый цветной фильм, очень важный для меня - "Познавая белый свет". Теперь хочу снимать черно-белые фильмы, а тогда захотелось снять цветной. Я тогда очень увлеклась... стройкой. В этой картине главное для меня - вот эта самая стройка, ее среда. Вообще, среда, в которой происходит действие фильма, - это для меня самое главное. Чем меня увлекла стройка? Да тем, что это неразработанный материал. В искусстве эстетически разработан... ну, скажем, город, его улицы, кафе. Есть городская живопись, урбанизм. Есть четкий апробированный эстетический канон: вот это - красиво, а здесь надобно - сфумато. Вот это - хорошо бы в манере импрессионистов, а тут подошла бы кубистическая манера Фернана Леже.

Понимаете, есть культура канона, штампа, если угодно, как это снимать, как это скомпоновать, как это освещать. И вообще, что можно считать красивым, а что - безобразным? А на стройке у меня возникло ощущение отсутствия такого канона. Здесь все может быть красиво и все безобразно. Меня увлекла антиэстетика стройки. Некая среда, в которой не существует понятий, что есть красиво, что - нет. Здесь невозможна никакая стилизация, а значит, невозможна подделка. Мне важно было, чтобы зритель увидел, что и кирпичи и груды строительного мусора - красивы. Мне хотелось создать такую эстетику хаоса.

Снимал фильм замечательный оператор Юрий Клименко, который сделал это великолепно, но, к сожалению, не на "Кодаке" - пленка со временем выцвела и фильм стал рыжим каким-то. Он таким не был. Я очень тщательно подбирала цвета. Я снимала фильм после того, как познакомилась с Рустамом Хамдамовым. Он мне раскрыл глаза на какие-то очень тонкие формальные вещи: костюм, цвет, свет. Хамдамов был у меня художником по костюмам в несостоявшемся фильме "Княжна Мери". Картина была закрыта на стадии проб, и оттуда в "Познавая белый свет" попала одна сцена, когда Наташа Лебле читает монолог Веры. Это такой хвост, что ли, из несостоявшегося фильма".

Разумеется, после упоминания Рустама Хамдамова - таинственного, непонятного, очень красивого режиссера - у Киры Муратовой спросили, кто из режиссеров оказал на нее влияние. Муратова ответила так: "Да, у Хамдамова я взяла что-то очень конкретное; он меня чему-то научил, чему-то очень важному и применимому к моей жизни, к моему искусству. Но есть ведь режиссеры, которые восхищают меня, но у которых мне нечему учиться. Например, Александр Сокуров. Он для меня - как отдельная скала, что ли... Я безмерно люблю все, что он делает, и чем дальше, тем больше люблю, но ничему не могу у него научиться. То, что он делает, может делать только он - и так, как он делает. Я могу только отдавать дань своего восхищения. И, наверное, так со всеми большими режиссерами. С Чаплиным, например. Хотя - нет. У Чаплина я пытаюсь учиться. Я пытаюсь учиться у него - краткости. Это неимоверно трудно. Чарли Чаплин может быстро сыграть такую гамму чувств, которая прочтется. Вся! А сделана за несколько мгновений".

Я не утерпел и задал Кире Муратовой вопрос, который должен был рассердить - и рассердил. Я спросил о ее цензурном и бесцензурном существовании. Когда легче было сказать что-то очень важное людям: когда можно говорить все что угодно или когда многого говорить нельзя? Кира Муратова рассердилась: "Ну уж вы не формулируйте за меня мой ответ. Что значит: многого говорить нельзя? Цензоров ведь тоже было невозможно понять. В конце советского периода они уже совсем с ума посходили. Про фильм "Среди серых камней" они мне говорили: почему у вас так подчеркнута разница между бедными и богатыми детьми? Я им отвечаю: помилуйте, это не у меня, это у Короленко в "Детях подземелья", которые я экранизировала, подчеркнуто. Бедная Маруся, у которой серый камень и нищета выпили жизнь; она умирает. Это ж все до революции происходит! Нет, говорят, нехорошо, что у вас так бедность подчеркнута. Надо - светлее, не так мрачно.

Я помню, как я тогда думала: чем хуже, тем лучше. Если мне создают невыносимые условия, оставляют путь узкий, как игольное ушко, то я буду изощряться, найду более образное, более художественное решение. Это очень хорошо, что теперь плохо, - вот так я для себя придумала. И мне трудно сейчас отрекаться от моих мыслей, потому что это - мои мысли, а не чужие.

Но на самом-то деле я всегда стремилась к тому краткому эйфорическому периоду, который возник на некоторое время после перестройки, когда можно было снимать все и государство на все съемки давало деньги. Для меня это был краткий период предельного счастья. Но, конечно, это не могло продолжаться вечно. Теперешние всем известные денежные трудности я считаю более объективными, что ли, более человеческими, естественными, природно объяснимыми. Тебе дают деньги на съемку в том случае, если ты сможешь, в крайнем случае, эти деньги вернуть. Не можешь вернуть - ну что же, твое личное дело. Страдай, мучайся. Мне это больше нравится. Мне больше нравится быть свободной со всеми неприятностями, логичными и естественными, которые несет с собой свобода".