Парадокс тарелки

Определить истинное качество фарфоровой тарелки можно, лишь вдребезги разбив ее. Но, проявив эмпирически свои материальные достоинства, она утратит всякую эстетическую ценность. Наверно, именно поэтому фарфор стоит именовать идеальным символом цивилизации, чей прогресс измеряется размахом техногенных катастроф, а величие - безграничной искусственностью человеческого бытия

Стремление человека к естественности - вопреки спекуляциям многих ученых мужей - противопоказано его назначению. Чем цивилизованнее людское сообщество, тем искусственнее и искуснее становится жизнь homo sapiens. Парадокс тарелки - тому яркое подтверждение. Иначе как еще объяснить то, что вкушать с красивого блюда не только приятнее, но и вкуснее? (Пафос пикника с кабаном на вертеле оставим за скобками...) Впрочем, найдется немало злых языков, которые, по обыкновению, припишут изобретение таких бессмысленных, с точки зрения "натурального человека", вещей, как фарфор, ни чему иному, как капризу высшего класса. И его желанию возвыситься над естеством толпы.

Но как же естественно уныла была бы наша жизнь без всех этих капризов... Вся прелесть окультуренного человека в том и заключается, что прогресс обретающейся в муках и войнах цивилизации ему нужно преподнести отнюдь не на вертеле, а как раз на блюдечке с той самой синей каемочкой, которая - по необъяснимой причине - так искусно возбуждает наш вполне натуральный аппетит.

Снобизм созерцателей

Фарфор изобрели 2000 лет назад китайцы вместе с порохом, шелком и прочими умными штуками. И в этом хрестоматийном ряду патентов китайской мысли фарфор представляется самым чудесным открытием. Порох китайцы изобрели напрасно, поскольку воевать так и не научились. Шелк при всей его гениальности - изобретение в каком-то смысле тривиальное, поскольку одежду (и одежду, кстати, очень качественную) можно шить-вышивать даже из марихуаны, не говоря уж о всяких там мохеровых козочках. А вот фарфор - ну зачем человеку фарфор?! Человеку он и правда долгое время был не нужен, а вот китайцам, и особенно их мандариновым императорам, был необходим позарез.

Фарфор - символ цивилизации. Посудите сами: это предмет не первой и даже не второй необходимости. И иначе как снобизмом уставших от войн сильных мира сего происхождение фарфора не объяснить. Желание, вкушая, созерцать на полупрозрачном белом блюде мифологические, пасторальные и идиллические сцены мирной жизни - это был вызов брутальному социуму, который взывает в человеке к самым кровожадным проявлениям. И, конечно, звук! Посуда должна биться красиво и мелодично! Что может быть прекраснее звучного черепка китайской вазы с ее шершавым белоснежным сколом?

В роли монополиста китайский фарфор чувствовал себя великолепно в течение трех столетий. Разгадать, на чем замешан посудный каприз китайских эстетов, оказалось не так уж просто. Но когда секретная технология оказалась разгаданной, китайская фарфоровая индустрия не выдержала конкуренции и к концу ХХ века почти сдалась. Окончательно ее добил коммунизм, столь удачно привившийся в Поднебесной. Так что сегодня аутентичный китайский фарфор обретается большей частью по антикварным лавкам, коллекциям высоких особ и всевозможным музеям. И одна из самых роскошных экспозиций восточного фарфора по злой иронии судьбы находится в Дрездене.

Алхимия власти

Шла ужасная, разорительная Северная война Речи Посполитой и Петровской России с нехорошей Швецией. Курфюрст саксонский и польский король Август Сильный в поисках, как сейчас выражаются, альтернативных источников финансирования пригласил в Саксонию немецкого химика Иоганна Бетгера; этот светоч нетрадиционной научной ориентации грозился открыть секрет философского камня - алхимический способ изготовления золота. Под свою химерическую программу Бетгер выбил финансирование, в том числе и для реализации более существенных опытов, а в результате открыл секрет изготовления белого фарфора из каолина. Восточный фарфор был тогда на вес золота, и открытие так впечатлило саксонского монарха, что он построил себе под Дрезденом знаменитую Мейсенскую фарфоровую мануфактуру, после чего, во избежание утечки информации, отравил алхимика.

Саксонские художники долгое время по инерции расписывали изделия Мейсенской мануфактуры в китайском стиле - "шинуазри" (от французского chinoiserie - "китайщина"). Однако посыпавшиеся от всех императорских дворов Европы заказы на дворцовые сервизы вынудили их разнообразить художественные подходы. Так, к середине XVIII века замысловатый стиль рококо востребовал анималистические мотивы - мода на декоративный натурализм тогда диктовалась повсеместно. И хотя стоили эти сервизы и прочие саксонские вазочки недешево, спрос на них был нешуточный. В России самую крупную и интересную коллекцию мейсенского фарфора собрал граф Шереметев, и сегодня на нее можно полюбоваться в Музее керамики в подмосковном Кусково.

Обыкновенная история

Технологические и художественные свершения саксонских мастеров вызвали настоящий посудный бум в Европе, естественно, сильно уязвив самолюбие французов и англичан. Первые недоумевали, почему монополию на посудный шик захватили ничего, по их мнению, не смыслящие в искусстве тонкой кулинарии германцы. Англичане были озадачены скорее тем, как обставить саксонцев по части технологии и коммерции. Но секрет твердого фарфора - аналога китайского и японского - им, к счастью, оказался не по зубам. К счастью - поскольку и французы, и англичане в итоге изобрели собственные технологии.

Но с той щедрой на изобретения поры ничего, по сути, нового в фарфоре так и не было придумано.

Идеальный твердый фарфор, который произвели на свет китайцы, рецепт которого воспроизвел горемычный алхимик из Мейсена, состоит в своей основе из каолина - жирной белой глины, необычайно пластичной и тугоплавкой. К ней добавляют полевой шпат с белой слюдой, а также кварц или песок. От пропорции всех этих не очень эстетичных ингредиентов как раз и зависит прочность и прозрачность фарфора, его стойкость к воздействию кислот, а также звучность - чем больше каолина, тем труднее плавить фарфоровую массу, но тем тверже она будет.

Каких алхимиков наняли хитрые французы, история умалчивает, но в результате их манипуляций с песком, селитрой, содой и гипсом в 1738 году на свет появился так называемый мягкий фарфор. Глины в нем почти нет, и добавляют ее только в конце плавки, то есть плавится мягкий фарфор фактически из стекловидной массы. Но в итоге такой фарфор получается еще более прозрачным, чем твердый, а цвета хоть и не такого белого, зато более нежного, почти сливочного, за что ценится не ниже, а то и выше всех остальных. Бьется он, конечно, не так звучно, как твердый, зато излом у его очаровательных черепков выходит прямой и зернистый - как на срезе неспелой груши - так и хочется провести по нему кончиками пальцев...

Всему миру этот фарфор стал известен под именем венсенского, поскольку производить его начали в Венсенском пригороде Парижа на мануфактуре, находившейся в личной собственности короля Людовика XV. Делами королевской мануфактуры взялась заведовать фаворитка короля маркиза де Помпадур, и не без ее стараний через семь лет французский двор установил в стране де-юре и де-факто монопольное право на производство фарфора. В Париж заманили всех лучших художников того времени, и венсенский фарфор (который с 1756 года стали именовать севрским - после того как мануфактура переселилась из Венсенского леса в Севр) сильно потеснил на европейском рынке не только китайский, но и саксонский. Изобретя не худший, а в чем-то и лучший рецепт, французы сделали ставку на дизайн и добились впечатляющих результатов.

Тогда же, в эпоху расцвета изощренного рококо, севрские гончары осмелились запустить производство неглазурованного фарфора, или бисквита, в котором главные достоинства севрского фарфора - его прозрачность и молочная белизна - оказались еще более очевидными. Кушать с "бисквитных" тарелок было, разумеется, нелепо, и неглазурованный фарфор приберегли для декоративных функций, запустив конвейер по производству всевозможных фигурок - всяких милых сердцу пастушков да пташек малых. Самую красивую и дорогую коллекцию этих сентиментальных игрушек создал художник Франсуа Буше - каждая слепленная им финтифлюшка стоит сегодня целое состояние.

Не меньшей популярностью по-прежнему пользуются и литофании. Это своеобразные подсвечники-полусферы из тончайшего рельефного фарфора, внутрь которых помещается короткая свеча, чье пламя наполняет светом прозрачный бисквит и оживляет изнутри его панорамные рельефные картинки - всевозможные сцены охоты, исторические события, знаменитые памятники архитектуры и прочие сувенирные радости.

Гегемония Севра дала трещину вместе с отрубленной головой Людовика XVI. Французская революция благополучно национализировала любимый бизнес Бурбонов, и в госсобственности мануфактура быстро захирела. Лебединой песней севрского фарфора стало ампирное правление Наполеона - победоносный корсиканец обожал всевозможные вазочки и сервизы, которыми он обставлял свои роскошные и печальные застолья.

Как по Марксу

Подвиги мейсенского алхимика взбудоражили не только Францию. Фарфоровые мануфактуры начали расти в Европе как грибы - в Англии, Италии, России, Испании, но в большинстве своем они либо штамповали китайский мейнстрим, либо копировали мейсенские и севрские шедевры.

Больше всего фарфоровых фабрик развели в Англии. В отличие от конкурентов с континента, находившихся под финансовым патронажем августейших семейств, британцам приходилось выворачиваться наизнанку, порою сильно экономя на качестве. В конце концов большая часть фарфоровых производителей Туманного Альбиона разорилась. Эта участь постигла знаменитые мануфактуры в Боу, Челси и Дерби. Они перекупались, меняли владельцев, сливались и благополучно чахли. Требовались либо инвестиции, либо госзаказ, либо эксклюзивное ноу-хау. И во второй половине XVIII века оно у них появилось.

Честь британского капитализма спас владелец одной стоукской мануфактуры Джезайа Споуд, который вложил все свои деньги в производство идеального костяного фарфора. Его формулу вывел задолго до этого мало кому известный химик Томас Фрай, но Джезайа Споуд был первым, кто внедрил его открытие в поточное производство. Британский рецепт в известной мере явился компромиссом между твердым саксонским и мягким севрским фарфором. Он представляет собой сплав каолина, полевого шпата и фосфата извести, который получают из пережженных костей. В результате у Споуда получился фактически твердый фарфор, но смягченный этими самыми пережженными косточками. Он оказался прочнее и выносливее севрского фарфора, но мягче саксонского. С севрским его роднит глазурь, рецепт которой Споуд благоразумно позаимствовал у лягушатников. Белизной и звуком, пусть и незначительно, он также уступает мейсенскому фарфору, зато может похвастать исключительной тонкостью и прозрачностью. (Возьмите в руки, например, любую чашечку из сервиза Royal Doulton, и, даже не переворачивая ее и не поднося к свету, вы сможете лицезреть знаменитое клеймо, отпечатанное на дне, - лев на короне.)

Но одним маркетингом и хай-теком Споуд не ограничился - как выяснилось, он неплохо разбирался еще и в пиаре. Его компания выбила себе привилегию официального поставщика фарфора королевскому двору. Плодами этой выгодной протекции фирма Spode пользуется и поныне, неизменно оставаясь одной из самых престижных марок английского фарфора. С точки зрения качества, с ней могут сравниться только три английские компании: Wedgwood, Royal Albert и Royal Doulton.

Тетя Дарне приехала...

Жила-была в деревне под Лиможем обыкновенная французская мадам. На этом биография жены хирурга Дарне и закончилась бы, если бы эта барочная "тетя Ася" не додумалась однажды использовать в качестве отбеливателя при стирке простыней местную белую глину (впрочем, зоилы женской эмансипации до сих пор утверждают, что ее надоумил образованный супруг). Вместо рекламы в ту пору применялись слухи, и о чудачестве лимузенской барышни прослышал наместник короля в Лиможе министр финансов Тюрго. Тот был не промах (являлся ли он клиентом Дарне, история умалчивает, достоверно известно лишь, что свой прачечный патент провинциальный хирург продал недешево) и спешно основал - с позволения фарфорового монополиста Людовика XV - первую мануфактуру лиможского фарфора.

По счастливому совпадению, Лимож издавна славился производством высококачественных эмалей и их высокохудожественной росписью. Однако до тех пор, пока Севрская мануфактура упивалась монополией, местным ремесленникам не удавалось проявить свои таланты в полной мере - им разрешалось использовать лишь крайне ограниченный набор красителей. Но уже XIX век стал поистине золотым для Лиможа, а к началу XX вокруг местных каолиновых месторождений было основано около сотни мануфактур. Наибольшую известность и мировое признание снискали семейные предприятия Haviland и Bernardaud. Последнее особо прославилось своими сервизами для Наполеона III и его очаровательной супруги Евгении - их модели дом Bernardaud фасует вручную и по сей день (стоят они как хороший автомобиль).

Наши достижения

Российские ученые много чего открывали и придумывали, но изобретение фарфора Дмитрием Ивановичем Виноградовым (этот удивительно одаренный человек прожил, к сожалению, всего 37 лет) принесло родине ощутимую в материальном отношении пользу: с точки зрения коммерческого успеха его открытие можно сравнить разве что с менделеевской водкой. Ломоносовский фарфоровый завод (ЛФЗ) был основан в 1744 году, как и полагалось в те времена - императрицей Елизаветой Петровной (раньше Севрской мануфактуры!), и до революции находился в собственности Романовых, бесперебойно обеспечивая столовые нужды русского и европейского дворянства.

Звездным часом императорской мануфактуры стало правление Екатерины Великой. Императрица, со свойственной ей русско-немецкой широтой, заказывала парадные сервизы, каждый из которых насчитывал до тысячи предметов. Впрочем, коллекция просвещенной императрицы пополнялась шедеврами всех лучших мануфактур своего времени (чего стоит только знаменитый "лягушачий" сервиз от Wedgwood - то, что от него осталось, сегодня бережно хранится в Эрмитаже).

Пользуясь финансовой поддержкой престола, русские художники, в отличие от многих европейских коллег, не сильно увлекались конъюнктурой в китайском стиле, не разменивались на ширпотреб и создавали безусловные шедевры. По художественной аутентичности с ними могут сравниться, пожалуй, только произведения Севрской и Мейсенской мануфактур. К сожалению, некоторые из них после революции попали не в только музеи - часть из них была передана, например, киностудии "Ленфильм", где в процессе съемок их столь же аутентично, сколь и варварски, били, кололи и под сурдинку неспешно разворовывали.

К концу XVIII века русский фарфор вышел на лидирующие позиции в Европе и с тех пор считается самым совершенным. На его реноме работало не только стилевое единство, которым не могла похвастать ни одна европейская фабрика, но и превосходное качество.

После революции завод чудом выжил и в 1920-е годы пережил подлинный ренессанс. Особую гордость вызывают "супрематистские" сервизы - подобного в мире больше нигде и никогда не создавалось! Легендарные чайники Малевича, а также сервизы с дизайном других русских авангардистов... Кстати, сейчас ЛФЗ возобновил производство этих коллекций - предмет зависти всех фарфористов планеты.

Слабым местом ЛФЗ является позиционирование брэнда. Его визуальное оформление менялось по десять раз в столетие, поскольку каждый русский император, взойдя на престол, считал своим долгом изменить клеймо по своему вкусу. В результате у Ломоносовского завода так и не появилось исторически узнаваемого брэнда, как, например, у Мейсенской мануфактуры с ее знаменитыми голубыми мечами. Большевистские вожди своими импровизациями только усугубили этот досадный недостаток: поначалу они просто зачеркивали серпом и молотом старый николаевский вензель, а потом придумали свой фирменный "завиток". Нам в России он давно стал мил и дорог, а вот за границей его идентифицируют далеко не все. Так что главным брэндовым достоинством ЛФЗ остается хорошо узнаваемый стиль его традиционных сервизов.

Социальная алхимия

Обычно такие "ненужные вещи", как фарфор, очень вольготно существуют в условиях тоталитарных и монархических режимов, с пользой для всех удовлетворяя капризы элиты. Но, как показала история, искусство фарфора (будучи частью индустрии потребления, а не декоративным аппендиксом общества), по своей сути, очень конъюнктурно и тиражируется в массы лишь в моменты экономического подъема. По этой схеме расцветали и хирели десятки фарфоровых магнатов - те же Кузнецов и Гарднер. Особо жаль последнего: сколотив состояние на дешевом мещанском фаянсе, семья Гарднеров подарила миру немало фарфоровых шедевров, но в конце концов продала свой бизнес посудному королю России - Матвею Кузнецову, которого, в свою очередь, раскулачили большевики. Слишком уж искусственной штукой оказывается на поверку вся эта каолиновая алхимия.

И если вы вдруг станете свидетелем и соучастником очередного фарфорового бума, будьте уверены: жизнь налаживается, но в то же время не обольщайтесь - новый исторический сюрприз наверняка уже не за горами.

Хрупкий бизнес

Рынок элитного фарфора в Петербурге развит не так, как в Москве, но все же весьма насыщен. Первыми, примерно шесть лет назад, появились бутик Bulthaup (там продается немецкий фарфор Rosenthal) и магазин Villeroy&Boch. (Правда, последнюю марку не всегда относят к элитным, и, в общем-то, напрасно: этот гигант посудной индустрии выдает фарфор исключительно высокого качества.) Затем появился салон английского фарфора "Криспар", где, кроме традиционных английских марок Wedgwood и Spode, можно также купить посуду ручной работы Herend (Венгрия) и Meissen (Германия). Примерно тогда же открылись секции Philippe Desсhoulieres в Пассаже и Wedgwood в Гостином дворе. Наконец, в октябре прошлого года на Суворовском проспекте открылся бутик Ives Loran и Philippe Desсhoulieres, где кроме лиможского фарфора продаются и другие аксессуары этих фирм.

Торговля дорогим фарфором вполне рентабельна, хоть и не высокодоходна. Об этом можно судить по тому, что его поставщики открывают в Петербурге новые магазины. Например, в Гранд Паласе вскоре ожидается открытие магазина Villeroy&Boch (после ЛФЗ это самая популярная марка фарфора в Петербурге и одновременно, наряду с тем же ЛФЗ, самая удачная по сочетанию цены и качества: стоимость сервиза от Villeroy&Boch начинается от 30 тыс. рублей).

Из "исторической" элиты покупают прежде всего английский фарфор Wedgwood: его можно найти в салоне английского фарфора "Криспар" и в секции Гостиного двора. Также находит неплохой спрос лиможский фарфор Philippe Desсhoulieres. Лиможский сервиз "комби" (столовый, кофейный и чайный) стоит в "Пассаже" примерно 180 тыс. рублей, одна чашка стоит около 4 тыс., чайник 25-30 тыс., большое блюдо - 20-25 тыс. Чаще всего берут чайные или столовые сервизы: в бутике Philippe Deschoulieres они стоят 60-90 тыс. рублей, чашка - от 1500 рублей.

Из немецкого фарфора класса люкс в городе представлены такие марки, как

Rosenthal, Hutschenreuther, Triptis, Kaiser, Weimer, Reichenbach. Цена зависит от рисунка и количества предметов в наборе. По наблюдениям, в последнее время петербуржцы стали меньше покупать сервизов и больше - наборов из нескольких предметов (например, две чашки и чайник) или отдельных предметов (блюдо, пепельница). В среднем сумма покупки колеблется в пределах от 5 тыс. до 30 тыс. рублей.

У Ломоносовского фарфорового завода есть две элитные марки: "ЛФЗ" и "Императорский фарфоровый завод". Под первой маркой производятся изделия по новым образцам, под второй - реплики экспонатов музея ЛФЗ, выполненных с 1744 по 1917 годы. На экспортных партиях фарфора, скорее всего, будет изображаться объединенная марка - "ЛФЗ - Imperial porcelain - 1744". "Спрос на наши изделия стабильно высокий, - отмечает Екатерина Эристави, менеджер по направлению Петербургской коллекции ЛФЗ, - кроме того, есть еще московский рынок, который мы собираемся освоить в ближайшее время".

Ксения Букша