Без ощущения времени

Гастроли одной из трупп театра Кабуки в Петербурге подтвердили: традиционное восточное искусство ожиданий не обманывает, и в этом не только его достоинство, но и проблема

Труппа "Тикамацу-дза" приехала в Петербург из Москвы. Там, выступив на Чеховском фестивале, она вызвала восторг публики и мгновенно была объявлена хэдлайнером гастрольной афиши сезона. На берегах Невы к японским хранителям традиций отнеслись куда более сдержанно. И хоть зал Петербургской консерватории был заполнен до отказа (при ценах на билеты от 300 до 1500 рублей), особого ликования национальное достояние Японии Накамура Гандзиро, который в течение полувека выходит на сцену в образе национальной "Джульетты" - куртизанки О-Хацу, не получил.

Зал рукоплескал экзотической "картинке" чайного домика с раздвижными ширмочками, а мастерские актерские эпизоды встречал лишь уважительной тишиной. Когда же влюбленные герои спектакля шли к месту самоубийства лесными тропинками, а гидаю (традиционная в спектакле фигура рассказчика) знаменитым гортанным звуком пропел: "Идущие на смерть подобны инею на бренной дороге - тают с каждым шагом", в зале обнаружился свой комментатор: "Какой снег, когда деревья вокруг зеленые?!" Словом, театральный Петербург можно поздравить - следуя по пути надежного консерватизма, игнорируя "молодых рассерженных", он добился, чего хотел: получил массового театрального зрителя, который разучился воспринимать театральную условность и настроен только на немудреные развлекательные представления.

Что касается "национальных штампов Японии", то власть формы в ее традиционном искусстве порой достигает абсурдных пределов. Японист Григорий Чхартишвили (автор популярных детективов Б.Акунин) назвал эту формализацию "формалинизацией". Но за всем этим "формалином" - неизменность уникального восточного сознания и постоянное совершенствование мастерства.

Искусство концентрации

В 1703 году жители Осаки были потрясены известием о двойном самоубийстве приказчика из лавки и куртизанки. Мимо таких сюжетов людям театра пройти сложно. Правда, драматургов из аристократичного театра. Но эта история привлечь не могла - там на сцене действовали светлые и демонические божества, герои и буддистские монахи. А вот в демократичном Кабуки премьера на этот сюжет случилась уже спустя два месяца после трагического происшествия. Причем, вопреки законам приличия, самураев в зале было едва ли меньше, чем простолюдинов: чтобы посмотреть эту "бытовую драму", аристократы не брезговали платьем простых горожан. Автор пьесы Тикамацу Мондзаэмон даже имена героев менять не стал, так что зрители верили, что души умерших от великой любви возвращаются на землю всякий раз, когда артисты играют "Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки".

Правда, тогда ни о Ромео и Джульетте, ни о том, что Тикамацу - местный Шекспир, в Японии понятия не имели. Страна восходящего солнца переживала легендарный период своей истории: сёгуны династии Токугава на два с половиной века (с 1600 по 1850 год) "законсервировали" время, оградив Японию от остального мира. Особенности национального сознания сработали им на руку. Способность находить жизненные ресурсы внутри собственной природы, а не во внешнем мире, - основа восточных религий. Не имея возможности пользоваться благами других цивилизаций, японцы почти каждое направление своей активности довели до уровня искусства. Обыкновенное письмо обернулось искусством каллиграфии. Искусством стало не только приготовление, но и потребление пищи. А уж искусство как таковое и вовсе оказалось в привилегированном положении.

Что касается Кабуки, то этому направлению театра, возникшему в 1603 году, хватило полувека, чтобы изгнать с подмостков все непристойности: сначала - женщин (куртизанки, к слову, его и создали, смекнув, что искусство танца и торговля телом сочетаются весьма удачно), а потом и юношей (после эпидемии гомосексуализма, возникшей, как только в образе девушек на сцене стали появляться женоподобные молодые люди). Тогда родилось уникальное амплуа "оннагата" - мужчины, исполняющие только женские роли. Тогда, как и сейчас, это амплуа признавалось верхом актерского мастерства. Более того, в старину именно оннагата были законодателями мод на женскую одежду и прически. Считается, что только они и сохранили идеал национальной женской красоты, тогда как современные японки выглядят форменными американками.

И вот с тех времен в театре Кабуки и в исполнении пьесы "Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки" ничего не изменилось. Словом, в тот момент, когда человек в черном, точно так же, как и триста лет назад, пробегает по сцене, раздвигая трехцветный (красно-зелено-коричневый) занавес, дизайн которого не менялся те же три столетия, срабатывает машина времени.

Люди

Прежде всего поражает не одежда, не парик и не грим Накамуры Гандзиро, а, как ни странно, кисти его рук - четыре пальца держатся вместе и только большой палец подвижен. Эти руки всегда на виду - они виртуозно раскрывают веер или подбирают-опускают бесконечные, одна длиннее другой, юбки. При этом ни одного лишнего, суетного, бытового движения. Вот так же живет в пространстве сцены и тело, изогнутое в хрестоматийной позе, и голова с ее таким узнаваемым, запечатленным на тысячах японских гравюр наклоном.

О-Хацу напоминает марионетку. Только не ту, что для западного сознания стала синонимом кривляющегося "на ниточке" бесчувственного актера. А ту, которую великий английский режиссер Эдвард Гордон Крэг назвал "отблеском былых цивилизаций", ту, которая жила в храме по соседству с божествами и участвовала в ритуальных шествиях. "Настоящее искусство не терпит случайного", - говорил Крэг, находя подтверждение своим мыслям в традиционном японском искусстве.

Вот за этим, за возрождением критериев подлинного сценического искусства, и стоило идти на Кабуки.

Маски

Образы Кабуки - маски. Но не в привычном для нас смысле. В западной традиции маска - синоним штампа, подменившего лицо. Лучшие режиссеры современности, начиная от Мейерхольда, использовали ее как элемент игры.

Скажем, в "Поминальной молитве" Марка Захарова маска артиста Евгения Леонова встречалась с "маской" еврейского простолюдина Тевье-молочника. В результате и у Захарова, и у Леонова появлялась возможность поговорить о гуманизме и попутно поиронизировать, чтобы не прослыть идиотами-романтиками. Маски эти - гораздо меньше, чем индивидуальности Захарова или Леонова, так что ими можно было жонглировать, удовлетворяя попутно здоровые творческие амбиции.

Для исполнителя роли О-Хацу Накамуры Гандзиро маска этой куртизанки - гораздо больше него. В ней собрана не только энергия прошлых исполнителей (один из них - его отец), но и идеальный образ любви, слитый с образом смерти. Говорить об этом напрямую - без игры с масками, без иронии позволительно только избранным. А в Кабуки об этом говорят при помощи движений ежедневно и без всяких модных остранений.

Есть в спектакле один показательный момент. На помосте в центре сцены идет праздная беседа. Под помостом прячется обвиненный в мошенничестве Токубэй: он виден залу и не виден говорящим. О-Хацу сидит над возлюбленным и будто случайно заводит разговор о смерти как о единственном пути для разлученных. Тембр ее голоса, как и положено в такие душераздирающие моменты, зашкаливает на максимально высоких нотах. И тут Токубэй берет ее ногу в белом чулке и приставляет к горлу, давая понять, что готов умереть вместе с ней. В этот момент рождается мистическое ощущение, будто герои, продолжая физически оставаться в "мире желаний", сливаются воедино и ступают на им одним ведомый путь смерти. И в этом пути ужаса и отчаяния не больше, чем триумфа. И понимаешь, что, кроме внешней формы поз и жестов, традиция Кабуки сохранила еще и форму внутреннюю - ритм и вибрацию переживаний тех людей, которые верили, что, умерев, родятся "в одном цветке лотоса". Сохранили принадлежность к тому сознанию, которое объединило в японском языке два слова - самоубийство влюбленных - в один иероглиф "синдзю".

На вопрос, как уживаются в Японии театр Кабуки и современность, сенсэй Накамура ответил: "Конечно, искусство не может питаться только прошлым, оно обязано реагировать и на политику, и на цивилизацию, но в театре Кабуки мы только храним традицию, потому что без традиции нет страны, нет национального самосознания".

Кажется, Кабуки с его "первичными" вибрациями играет в современном искусстве Японии ту же роль, что сюсюканья матери над ребенком. Ученые доказали, что без этих материнских звуков ребенок простужается от малейшего сквозняка и вырастает неважным человеком.