Старая гвардия в новых мундирах

Спецвыпуск
Москва, 29.09.2003
«Эксперт Северо-Запад» №36 (145)

Читать современные модные журналы без смеха невозможно. Ньюсмейкеры глянцевых изданий по инерции штампуют прогнозы на будущий сезон, а пресыщенные потребители гламурных сенсаций делают вид, что по-прежнему сверяют свой гардероб по этим дурацким прогнозам. "В моде снова мини!" - вопят со всех сторон. Включаем fashion-tv и на нас стройными рядами маршируют сонные отроковицы в невразумительных расцветок макси. "В этом сезоне, - крайне серьезно заявляют вам, - преобладает черный цвет (а куда он, пардон, денется из нашего урбанистического образа?). - Кроме черного, - продолжают вещать модные издания, - крайне популярны будут... - и далее "от балды": - сиреневый, желтый, по-прежнему актуален белый и все оттенки бежевого, а также оливковый, каштановый и ультрамарин"... Этот бред у них трендом зовется! Цвета выбираются, прямо скажем, по настроению редакторов, и ошибка неизбежна. Потому что модным в итоге будет не черный и не белый, не мини и не макси, не клеш и не "дудочки", модным будет только то, что цепляет глаз. Каким оно будет - сегодня уже не имеет значения. Как говорится, ничего личного - просто бизнес.

Правила игры

Когда модно все, мода умирает по определению. Однако, как ни удивительно, на сегодня это единственное положение вещей, при котором может выжить модная индустрия. Собственно говоря, мода веками ориентировалась на состоятельных людей. К тому же ее определял весьма ограниченный круг. Даже когда грянули золотые 1950-е с их лихорадочным культом потребления, Кристиан Диор и Пьер Бальмен продолжали обстоятельно, неторопливо шить на заказ свой штучный товар. Дизайнеров, производивших haute couture, тогда было не больше полудюжины, а круг их клиентов от послевоенных нескольких сотен быстро расширился до нескольких тысяч. Требовались только правила игры, которые закрепили бы за ними подобную монополию, поскольку индустрия готовой одежды быстро набирала обороты и была не прочь освоить престижные кутюрные лавочки.

Поспешно была создана Федерация высокой моды, которая установила запредельную планку для всех, кто желал стать ее полноправным членом и именоваться домом haute couture, на законных основаниях вышивая на своих ярлычках соответствующую магическую надпись. Желающим вменялось четыре раза в год устраивать публичные показы коллекций (то есть не только для клиентов и байеров, но и для прессы), каждая коллекция должна была производиться исключительно во Франции и включать в себя не менее пятидесяти моделей. При несоблюдении какого-либо условия дом лишался эпитета haute (высокая), а то и вовсе не мог именоваться модным домом (maison de couture). Аутсайдерам оставался лишь сегмент готовой одежды, но даже лейбл prкt-а-porter требовал от производителя выполнения немалого количества предписаний.

Таким образом, высокая мода защищала свой элитарный статус, а заодно отсеивала неугодных ей дизайнеров. Последнее обстоятельство всегда воспринималось двояко. С одной стороны, чтобы войти в этот элитарный клуб, действительно требовались незаурядные таланты. С другой стороны, если у какого-нибудь незаурядного таланта не хватало денег для раскрутки и организации полноценной кутюрной мастерской с профессиональными закройщиками, белошвейками и проч., он оказывался на обочине. Это сегодня "вылетевший" из высшей лиги дизайнер не рискует практически ничем - делать модный бизнес с нуля научились уже все. А тогда игра шла по-крупному - либо безграничная слава, либо абсолютное забвение и безымянное прозябание на ширпотребной фабрике по производству носков.

Нефть и духи

Самым ярким исключением, лишь подтверждавшим это правило, был Ив Сен Лоран. Молодого человека, который в детстве промышлял гомосексуальной проституцией в алжирских трущобах, приметил сам Диор. Парень поработал у него подмастерьем, после смерти мэтра акционеры доверили ему место главного дизайнера, но за первой удачной коллекцией последовало два провала и выскочку-провинциала со скандалом вышибли на улицу. Правда, год, проведенный у руля самого знаменитого модного дома, не прошел даром. Амбициозный юноша, выставлявший напоказ свою сексуальную ориентацию, обзавелся неплохими знакомствами в далеких от моды кругах, в него "вложился" крупный нефтяной бизнес и солидные дяди протолкнули гениального скандалиста на модный Олимп. Ив не преминул отыграться. Открыв бутик на звездной улице Фобур Сент-Оноре, он разместил свою штаб-квартиру - неслыханное дело по тем временам - не на правом, буржуазном берегу Парижа, а на левом, являющемся оплотом левацкой интеллигенции. С тех пор все коллекции prкt-а-porter этого дома стали называться Rive Gauche ("Левый берег"). Пожалуй, это и был отправной момент всех будущих метаморфоз модной индустрии.

Хотя сам термин prкt-а-porter придумал, как полагают многие, не знаменитый YSL, а другой, не менее искрометный, фантазер парижского кутюр - Тед Лапидус. Французский грек с русскими корнями начинал как обыкновенный портной, но благодаря тайным покровителям быстро выбился в люди. Он первым начал использовать в своих коллекциях haute couture джинсовую ткань, за что снискал немало упреков со стороны чопорных изданий вроде "Мадам Фигаро", но тем не менее застолбил заслуженное место в когорте монстров высокой моды.

В последний вагон элитного экспресса haute couture успели вскочить еще несколько выдающихся персонажей с периферии (потомок итальянских ткачей Унгаро, испанский архитектор Рабанн и провансальский художник Феро), но практически все купе к началу 70-х уже были заняты. После смерти Диора и Бальмена здесь заправляли Живанши, Сен Лоран и Шеррер, блистательно сражаясь с культурой поп-арта.

Блистательно, но в конечном счете безуспешно. По той простой причине, что успех модных домов определялся уже не гениальностью коллекций, не их новаторством или скандальностью, а банальной популярностью духов, выпуск которых наиболее дальновидные дизайнеры успели поставить на поток. Даже дом Nina Ricci, чьи чересчур романтичные платьица не находили особого спроса у голливудских див и арабских принцесс, существовал вполне вольготно благодаря сенсационной славе L'air du temps. Было время, когда в мире каждую секунду покупался один флакон этих духов - абсолютный рекорд популярности... Заметьте, сегодня из ветеранов кутюр на плаву остались только те, кто раскрутил свои парфюмерные брэнды, все остальные уже давно еле сводят концы с концами.

Падшие ангелы

Конец беззаботных 70-х ознаменовался появлением новой плеяды молодых дизайнеров. Их окрестили тривиально - "новой волной", как и все, что было новым в агрессивную эпоху 80-х. Символом поколения стали Готье, Мюглер и Монтана. Эта дружная троица блистала своими талантами не только на подиумах. Не теряя собственного достоинства, они заставили общество окончательно пересмотреть отношение к гомосексуальности, своим последовательным и органичным поведением лишив ее оттенка социального скандала, чего, кстати, не удалось уже почивавшему на лаврах Сен Лорану. Первым делом эти "падшие ангелы французской моды", как окрестили их в прессе, отвоевали себе в Федерации высокой моды статус приглашенных членов. Они импонировали ее президенту, господину Мюклие: он не без оснований видел в них будущее французской моды, которая уже тогда с трудом сдерживала натиск японцев и англичан. Выбив себе статус приглашенных членов синдиката, Готье и Мюглер принялись активно лоббировать облегченные условия для вступления в эту организацию новых членов. Мотив - дать дорогу молодым талантам, которые не могут пробиться в элиту мировой моды.

С приходом нового президента, Дидье Грюнбаха, в конце 90-х многие их требования были удовлетворены, но результаты оказались отнюдь не радужными. Прежняя элитарная система была разрушена, старые монстры французского кутюр, вроде Живанши, Феро и Шеррер, оказались не у дел, посты арт-директоров в крупнейших домах высокой моды, входящих в концерн LVMH, были отданы - несмотря на жесточайшую критику во французской прессе - британским "изуверам" Гальяно и МакКуину, а молодые французские таланты не спешили влиться в демократичные ряды обновленной федерации. Оно и понятно - она была привлекательна лишь как закрытый элитарный клуб. А потребителю уже давно стало наплевать, какой такой кутюр-футюр фигурирует на ярлыке.

Новые мундиры

Такому развитию событий во многом способствовали французские же глянцевые издания. Типичная картинка: фотомодель одевают в одежду разных марок, демонстрируя, как выгодно перекликаются и гармонируют друг с другом стили априори абсолютно разных марок. Представляете себе изумление мсье Диора или мадемуазель Шанель, если бы они увидели свои шедевры в соседстве с итальянскими, японскими, американскими и - о Боже! - немецкими шмотками, которые еще совсем недавно иначе как масс-маркетом не именовались. Но сегодня такой политкорректный альянс уже никого не шокирует. И вроде бы довольны все. Долгое время не признанные в столице мировой моды (а Париж остается таковой и по сей день) маргинальные дизайнеры, вроде дуэта Dolce&Gabbana, благодаря гламурной унии со "старой гвардией" прибавили солидности и элитарности, а некогда штучный товар "старой гвардии" заполучил реноме доступной и "носибельной" одежды.

Одновременно с идеологической унификацией шел увлекательный процесс выравнивания цен. Еще недавно готовая одежда от Chanel стоила не менее 15-20 тысяч долларов за артикул, а сегодня она стоит не дороже неплохо раскрутившихся японцев. А уж цены на Paco Rabanne или Ungaro часто могут быть ниже, чем на бельгийский авангард. Чем дальше в лес, тем толще партизаны: Dior продвигает часики на джинсовом ремешке, элитный парфюмерный дом Guerlain налаживает выпуск синтетических духов, а Лагерфельд кроит брючные костюмы для Chanel - несмотря на проклятие, которое Коко Шанель в свое время наложила на панталоны в женской моде.

Некролог или панегирик?

Дело, разумеется, не в панталонах. Суть происходящего сводится к тому, что современная мода отказывается быть модой, то есть законодательницей вкусов. Все дизайнеры наперебой твердят, что вдохновение иначе как на барахолках и не найти, что главное - не диктовать улице, а не отстать от нее. Современный дизайн сложил с себя авторитарные полномочия, отдав инициативу тинейджерской субкультуре и хайтеку. (Типичный пример - сын Теда Лапидуса, Оливье, давно не придумывает расцветки платьев сам, за него это делают компьютерные программы.)

В итоге мода погрузилась в некое безличное блаженство. Элита оказалась надежно защищена от упреков в отрыве от масс, а сами массы - улица - утратили мотив протеста против потребительского культа и буржуазной моды, потому что незаметно для себя стали не только ее органичной частью, но и внутренним двигателем, причем не исключено, что весьма долговечным. Ведь, по большому счету, мода меняется кардинально лишь во время войн и революций, а современные войны и революции либо уже и впрямь не являются культурной катастрофой, либо воспринимаются социумом скорее как часть тотальной глобализации, нежели как геополитический катаклизм. Так или иначе, но экономическая составляющая сегодня приглушила артистический голод элиты, и если планета в ближайшем будущем не испытает культурного шока, которым ранее сопровождались войны и революции, то дизайнерское сообщество будет и дальше с удовольствием имитировать то, что когда-то именовалось модой.

У партнеров

    Реклама