Комментарий к комментариям

Культура
Москва, 24.11.2003
«Эксперт Северо-Запад» №44 (153)

Одна из сюжетообразующих идей братьев Стругацких - идея времени, вырваться из которого человеку не дано, но надо

Издательство "Амфора" издало литературоведческо-мемуарную книжку Бориса Стругацкого, названную не то слишком вызывающе, не то слишком скромно: "Комментарии к пройденному". Борис Стругацкий, как он сам себя характеризует, был (и остается) "сознательным и упорным противником всевозможных писательских биографий, исповедей, письменных признаний и прочих саморазоблачений. Жизнь писателя - это его книги... все же прочее - от лукавого и никого не должно касаться, как никого, кроме близких, не касается жизнь любого, наугад взятого частного лица".


Борис Стругацкий

Если при таком подходе в первой главе своих "Комментариев к пройденному" Борис Стругацкий пишет о дописательской биографии своего брата Аркадия и биографии их отца, Натана, то это означает, что уже здесь начинается "жизнь писателя - его книги".

Есть в книге живописные подробности, без которых как обойтись автору авантюрного жанра. "После окончания института и до демобилизации в 1955 году Аркадий служил на Дальнем Востоке... Ему довелось испытать мощное землетрясение. Он был свидетелем страшного удара цунами в начале ноября 1952 года. Он принимал участие в действиях против браконьеров (это было похоже на то, что в свое время описал Джек Лондон в своих "Приключениях рыбачьего патруля")".

Из процитированного здесь письма Аркадия становится внятна и понятна трагическая основа утопической и антиутопической прозы Стругацких: "Поезд шел до Вологды восемь дней. Эти дни, как кошмар. Мы с отцом примерзли спинами к стенке. Еды не выдавали по три-четыре дня. Через три дня обнаружилось, что из населения в вагоне осталось в живых человек пятнадцать. Кое-как, собрав последние силы, мы сдвинули всех мертвецов в один угол, как дрова... Очнулся в госпитале, когда меня раздевали. Как-то смутно и без боли видел, как с меня стащили носки, а вместе с носками кожу и ногти на ногах. Затем заснул. На другой день мне сообщили о смерти отца. Весть эту я принял глубоко равнодушно и только через неделю впервые заплакал, кусая подушку..."

Отец

Но главным в этой прелюдии к рассказу о том, как братья писали книжки, как их публиковали, как скандалили с цензорами, на какие компромиссы шли, а на какие не шли, - остается отец. Натан Стругацкий.

О нем написано так, что становится понятно: он-то как раз и был тем прогрессором, тем рванувшимся изменять время и исторические условия существования обреченным героем, которых так часто и с такой понимающей болью изображали братья Стругацкие.

Вот вся его жизнь до гибели в вологодском эвакогоспитале: "...сын провинциального адвоката, вступил в партию большевиков в 1916 году, участвовал в гражданской войне политработником у Фрунзе... В 1936 году назначен был "начальником культуры и искусств города Сталинграда". (Видимо, заведующим отделом культуры то ли горкома партии, то ли горисполкома.) Здесь в 1937 году его исключили из партии - формально за антипартийные и антисоветские высказывания ("заявлял, что Н.Островский - щенок по сравнению с Пушкиным, и утверждал, что советским художникам надо учиться у иконописца Рублева"), а фактически за то, что стоял у тамошнего начальства поперек горла: "Запретил бесплатные ложи и первые кресла для начальства, ввел для руководителей города и области платный вход в театр и кино, отменил прочие начальственные льготы" и пр. Как я теперь понимаю, чудом избежал ареста и уничтожения, ибо сразу же уехал в Москву хлопотать о восстановлении... В июне 1941-го пришел в военкомат, но в действующую армию его не взяли - 49 лет и порок сердца. А в ополчение - взяли, уже в конце сентября, когда блокада стала свершившимся фактом, и он успел еще повоевать на Пулковских высотах, но в январе 1942 был комиссован вчистую - опухший от голода, полумертвый, с останавливающимся сердцем..."

Двое и один

Что-то странное есть в прозе Стругацких. Читателя не покидает чувство, что вот именно так "души смотрят с высоты на ими брошенное тело". В "Комментариях к пройденному" Борис Стругацкий пишет о брате и о себе то АБС, БН, АН, то - "мы", "я", "брат". Недоброжелатели могут посмеяться - мол, пишет, как Юлий Цезарь о себе и о брате в третьем лице, но Борису Стругацкому плевать на недоброжелателей.

Читатель может вспомнить и сообразить, что подобным образом на "ты" и "я" - "он" и "он" уже распадался главный герой в прозе братьев. В "Хромой судьбе" - на писателя Феликса Сорокина, живущего в Москве, и на писателя Виктора Банева, живущего в фантастическом городе, над которым вечно идет дождь. Похоже на питерскую погоду, верно?

Проза Стругацких изначально диалогична. Два брата, оказавшихся надолго в разлуке, один - в курсантской учебке, потом на курсах военных переводчиков, потом на Дальнем Востоке, потом - в Москве; другой - сначала в блокированном Ленинграде, потом - в эвакуации, потом снова в Питере, - так вот, два близких друг другу человека не просто писали вдвоем, они разыскивали один для другого то, что могло показаться интересным. "АН в младые годы свои, еще будучи курсантом ВИЯКа (Военный институт иностранных языков. - "Эксперт С-З") получил от меня в подарок случайно купленную на развале книжку Киплинга Stalky & Co, прочел ее, восхитился и тогда же сделал черновой перевод под названием "Сталки и компания", сделавшийся для меня одной из самых любимых книг школьной и студенческой поры".

В таком поиске взаимоинтересов как не научиться видеть себя со стороны? Как не научиться относиться к себе, как к другому, и к другому, как к себе? Странно разводить философию по отношению к авторам приключенческих и фантастических книжек, но...

Кое-что про кино...

Если вспомнить, какие режиссеры заинтересовывались этими приключенческими книжками, не такими уж удивительными покажутся философские закидоны по отношению к Стругацким. Андрей Тарковский, Алексей Герман, Александр Сокуров, чихать хотевшие на острый сюжет и фабулу, однако же увлеклись означенными текстами.

"Андрей Тарковский был с нами жесток, бескомпромиссен и дьявольски неуступчив... Лишь однажды удалось нам переубедить его: он согласился убрать из сценария и из фильма "петлю времени" - монотонно повторяющийся раз за разом проход погибшей некогда в Зоне бронеколонны через полуразрушенный мостик. Этот прием почему-то страшно его увлекал, он держался за него до последнего..."

Еще бы, ведь в этом приеме главная тема Тарковского - неостановимость времени. Но самое удивительное - Тарковский невольно чуть было не процитировал (незаметно для самих братьев Стругацких) финальный образ из их повести "Попытка к бегству", которую "сами авторы дружно считали переломной". С нее (по их мнению) и начинаются настоящие Стругацкие.

Попытка к бегству. 1962

Не откажу себе в удовольствии пересказать эту замечательную вещь. Зэк Саул Репнин, сбежавший из концлагеря ХХ века в светлое будущее, оказывается с двумя славными земными парнями, отправившимися в межпланетное путешествие, на диковатой (мягко говоря) планете. Восточная деспотия при низкой температуре. Плюс к тому какие-то высокоразвитые... недоумки оставили на этой планете склады сложнейших машин. Надсмотрщики заставляют рабов кое-как разбираться в этих машинах. Машины движутся - рабы гибнут. Все как полагается.

Железные механизмы ползут по снежной равнине мимо замерзающих рабов и сытых надсмотрщиков. Саул Репнин расстреливает колонну механизмов, а она все равно ползет. Неостановимо. Так, как должны были ползти бронетранспортеры в фильме Тарковского. Они неуничтожимы, как время. Как запущенный когда-то исторический процесс.

Что остается Саулу Репнину? Вернуться в ХХ век и погибнуть при попытке к бегству. Неплохой сюжет для 1962 года, но ведь и для нашего времени - ничего? При том что поменялись все знаки - и то, что для советских людей в 1962 году представлялось неизбежным историческим процессом, нынешним российским гражданам представляется нарушением законов истории, произволом и бессмысленным насилием. Но образ человека, в отчаянии всаживающего пули в неубиваемую, пущенную когда-то машину, врезается в память современного читателя так же, как он врезался в память читателю советскому.

Время, вперед!

Стругацкие ощущали время - историческое время - силой, враждебной человеку и человеческому. Они, безусловно, пытались переломить эту враждебность. Отсюда их общий интерес к удивительной теории Николая Козырева.

Астроном Борис Стругацкий познакомил с этой теорией япониста Аркадия Стругацкого и нашел понимающий отклик: "Н.А. Козырев был тогда фигурой в советской астрономии, яркой и даже таинственной. Он был другом и научным соперником Амбарцумяна и Чандрасекара. Отсидел десять лет в сталинских лагерях. Создал теорию, доказывающую существование нетермоядерных источников излучения звезд. Рассчитал новейшую и для своего времени парадоксальную модель атмосферы Венеры. А в 1957-м объявил: "...принципиально возможен двигатель, использующий ход времени для получения работы. Иными словами, время обладает энергией"".

Не в том дело, что, как пишет Борис Стругацкий, "ВСЕ опыты Козырева были опровергнуты, так что и по сей день его теория остается лишь красивой, но сомнительной гипотезой", а в том, что благодаря ей Стругацкие обрели одну из своих сюжетообразующих идей: идею времени, вырваться из которого человеку не дано, но надо.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному / Сост. И.Стогов. - СПб.: Амфора, 2003. - 311 с.


У партнеров

    Реклама