Караси в Рейне

Культура
Москва, 22.03.2004
«Эксперт Северо-Запад» №11 (168)
Нужно прочесть самую лирическую статью в сборнике "Письма к заложникам", чтобы убедиться: консерватизм Рейна Карасти особого рода

Два питерских литератора, поэт и переводчик Игорь Булатовский и искусствовед Борис Рогинский, сделали такого вот писателя - Рейна Карасти. Печатали под этим псевдонимом литературоведческие и критические статьи в журнале "Звезда". Впрочем, можно ли назвать Рейна Карасти - псевдонимом? Нет, ибо он получился отдельной литературной личностью.

Потому-то жалко, что в изданном сборнике статей Рейна Карасти "Человек за шторой" раскрыто авторство Булатовского и Рогинского. Автор распался на две половинки. Оказались порушены важные правила игры.

Впрочем, в этом весь Рейн Карасти - утрата в нем и вокруг него неотделима от приобретения; слабость от силы; сомнение от уверенности и... Словом, настоящий романтик - про таких, как он, писывал в давнопрошедшие средневековые времена поэт и уголовник Франсуа Вийон, а поэт и журналист Илья Эренбург в недавнопрошедшие советские времена переводил: "Мне из людей всего понятней тот, кто лебедицу вороном зовет. Я сомневаюсь в явном, верю чуду - я всеми принят, изгнан отовсюду".

Имя

Ну, скажем, имя. Важно оно или нет? В трагедии Шекспира Джульетта восклицает: "Имя! Что значит - имя?" - и позже выяснится, как она ошибалась. Посему важно понять, что значит имя Рейн Карасти, придуманное Булатовским и Рогинским для нового питерского писателя. Почему - Рейн? Почему - Карасти? Потому что писаны статьи без всякой корысти? А может, потому, что хотелось подчеркнуть космополитизм, западничество, неполную вписанность в здешний ландшафт, открытость другим ландшафтам?

А может, Булатовский и Рогинский хотели подчеркнуть странность их создания, эксцентричность, соединяющую несоединимое: Карасти - это же караси - чуть ли не ручная рыба, прудовая. И вдруг - Рейн! Кельнский собор, замки, рыцари - а вот поди ж ты, во всем этом мрачноватом великолепии плещутся домашние караси. А может, имя-то выбрано потому, что оно звучное и красивое, раскатистое и странное. Не для всего же надо подбирать рассудочные объяснения.

В пору литературоведческих схем Карасти отстаивает старомодную критику, главное в которой - впечатление и его истолкование. Порой этот пафос импрессионистического восприятия искусства откровенен, как в статье, сравнивающей два комментария к знаменитой поэме "Москва - Петушки": один - минималистский, другой - обширнейший, не оставляющий ни строчки необъясненной, причем предпочтение отдается минималистскому комментарию. Порой пафос этот скрыт, как в статье об эссе Александра Жолковского, посвященном Зощенко. Но и в том и в другом случае Рейн Карасти убежден сам и убеждает читателя: "Если что-то надо объяснять, то ничего не надо объяснять. А если все же стоит объяснить, то ничего не стоит объяснить".

Зайцы и рыбы

Все эти смыслы включены в имя Рейн Карасти, потому-то вместо того, чтобы писать "Игорь Булатовский и Борис Рогинский", буду писать: "Рейн Карасти". Это название столь же удачно, как и название другого питерского литературного проекта, - имею в виду "Плохих людей нет. Евразийская симфония" Хольма ван Зайчика. Казалось бы: вот противоположные во всем создания!

Хольм ван Зайчик рассчитан на коммерческий успех и добился его, тогда как Карасти не то чтобы элитарен... Нет, в нем нет и намека на снобистское пренебрежение читателем, которому подавай детективы и боевики. Напротив! В число рассмотренных, разобранных им произведений искусства входят и "черные" фильмы Хичкока, и мировой хит "Властелин колец" Толкиена, и популярные до сего дня рассказы Зощенко.

Рейн Карасти - требовательно-демократичен. Беседа, рассуждение, уважительное отношение к читателю - это старомодно. Статьи Карасти не отнесешь к "низовому" жанру, в который великолепно вработался Хольм. Однако есть и куда более важное различие между двумя этими созданными на глазах читателей и зажившими своей жизнью писателями - идеологическое. Ибо и у Рейна Карасти, и у Хольма ван Зайчика - идеология не прицеплена паровозом к громыхающему позади этико-эстетическому составу, но входит в этот самый состав. Государственник Хольм ван Зайчик - оппонент либералу Рейну Карасти, для которого не звук пустой права человека, а язвительный Хольм над ними нет-нет да и поиздевается.

Новые времена

Тем не менее что-то позволяет поставить рядом "империализм с человеческим лицом" Хольма ван Зайчика и трагический либерализм Рейна Карасти. Может быть, то, что в державности ван Зайчика мало от ура-патриотического бряцания оружием и много от западного мультикультурализма, а в западничестве Рейна Карасти мало от умиления западным комфортом, зато много от старого российского европеизма? А может, и в том и в другом случае два соавтора не спрятались за псевдонимом, но сделали нового литератора? Что-то есть в окружающей духовной, идеологической, эстетической атмосфере, что вынуждает высказывать заветные мысли, становясь другим.

Рейн Карасти великолепно обозначил особенности этой атмосферы: "Пренебрежение лирическим как обратной стороной смешного - общая черта наступающей эпохи. Похоже, эта эпоха и в критике, и в политике будет сочетать черты пресловутого постмодернизма и "большого стиля": любовь к цитате и безразличие к лирике, барочное изобилие и вымученное остроумие, невинное хладнокровие и велеречивую уверенность". Да, в этом отталкивании от наступающей эпохи с ее "большим стилем" - наиважнейшее сходство между Хольмом и Рейном. Нет ли здесь эскапизма, бегства от окружающей действительности в уютную, надышанную норку искусства и литературы? А хоть бы и было...

Странный консерватизм

В аннотации к сборнику статей Рейна Карасти говорится о Булатовском и Рогинском: воинствующие консерваторы. Это определение удивляет. Хочется оспорить термин. Ну какой же Рейн Карасти - консерватор?

Нужно прочесть самую лирическую статью в сборнике - "Письма к заложникам", чтобы убедиться: консерватизм Рейна Карасти особого рода. Разве может быть для консерватора (особенно в его постсоветском изводе) героем Юлий Даниэль? Однако есть что-то в назывании Рейна Карасти и его создателей консерваторами верное. Прежде всего надобно выяснить, что собирается "консервировать" Рейн Карасти, тогда понятнее станет его странный консерватизм.

Прежде всего - тон. Уважительная беседа, порой откровенно выраженное недоумение: черт возьми! Ведь так талантливо написано, а меня не убеждает. Или наоборот: как же так, вроде бы фэнтези, тем только и славное, что было первым в ряду этих произведений, - а почему так притягивает?

А уж после этого недоумения тщательный разбор с привлечением не научных средств, а воспоминаний, ассоциаций. Отвыкли мы от такой старомодной, беседующей, впечатлительной и впечатляющей критики. Нам бы если ругать, то в лоб - наотмашь и насмерть; если хвалить, то тоже... наотмашь.

Что же они "консервируют"?

Рейн Карасти не чурается пафоса и ценит пафос в других. Так открывает он статью "Отечественный шкаф" о Николае Нарокове - эмигранте второй волны, написавшем в Америке в 1952 году детектив про 37-й год в России: "Нас вновь испытывают грубой силой. То тут, то там раздаются уверения... что лишь давление и подавление вытащат нас из хаоса, в который ввергла страну свобода... Вот почему голос личности, не желающей быть быдлом в стаде, так важен в наши дни..." И комментирует эту цитату из статьи 1990 года Игоря Золотусского о напечатанном тогда романе Нарокова "Мнимые величины" таким образом: "Что это за речи? Когда прозвучали эти слова? Что с ними делать: перевести на французский или латынь? Рациональный смысл ускользает, остается лишь пафос, энергия потока. Общие места и наивность обретают какой-то новый, неслыханный смысл. Так писали о литературе в 1990 году. Кажется, что века прошли с тех пор... Мы еще не осознаем, какой переворот, и языковой, и исторический, и нравственный мы пережили за эти десять лет..."

От наследства той короткой поры - 1987-1991 годов - Рейн Карасти отрекаться не намерен. Когда понимаешь это, то понимаешь, в чем заключается его консерватизм, что он собирается хранить и "консервировать". Простую человечность и тягу к свободе, российский либерализм, советское шестидесятничество, "перестроечный" рывок к свободному слову - все то, что может быть с легкостью отринуто во имя иных, куда более радикальных ценностей.

В статье "Человек за шторой" Рейн Карасти цитирует статью критика, разочаровавшегося во всем том, в чем, по его мнению, грех разочаровываться: "Чем дальше от войны, тем бледнее литература, искусство, тем поверхностней отношение к жизни. Война всегда была не только катализатором технического развития, но мощнейшей подпиткой души (а не общества и его предрассудков). Война - это... честь, ответственность, самопознание, жертвенность".

Цитирует этот милитаристский бред Рейн Карасти не только для того, чтобы продемонстрировать особенности новой эпохи, но и для того, чтобы создать неплохой - ей-ей - образ этих милых особенностей: "Железный занавес раздвинулся. Но будем помнить, что у каждого теперь в ванной, за стеной его теплой кухни, есть маленькая собственная шторка. А за ней - потерянный (и ждущий возвращения) рай, где ясно - кто свой, а кто враг, где сытно и духовно, где ты ни за что не отвечаешь, потому что обстоятельства сильнее тебя, где попахивает газом, а издалека слышны разрывы вакуумных бомб: идет мощнейшая подпитка твоей души".

У партнеров

    Реклама