Мы уже далеко

Во все времена и при всех формах государственности Рига по-прежнему остается просто красивым уютным городом - своеобразным артефактом европейского мироустройства

Как с ними разговаривать? Смешно сказать, но именно об этом и думаешь в наши дни, когда едешь погостить в страны Балтии. То есть понятно, что разговаривать со всеми нужно вежливо и корректно. Особенно - за пределами родины. Так нас воспитывали. Но на каком языке разговаривать? Раньше мы общались на языке метрополии, а теперь - после краха советской империи - они говорят, что им не нравится, когда с ними говорят на имперском наречии. Впрочем, им это и раньше не нравилось. И у них были на то определенные основания. Выходит, надобно с ними разговаривать на иностранном языке. Хотя по-русски они, конечно, в массе своей понимают, но зачем принуждать, если не нравится. Проблема? Ведь по-английски я плохо говорю, а по-французски они вряд ли меня поймут. Но тут, пожалуй, и кроется главный мой козырь. Начинаю говорить по-французски, меня не понимают, но смотрят с неподдельным уважением, после чего я перехожу на русский. Понятно - в идеале нужно было бы учить латышский, но... Но история никаких предпочтений этому языку не отдала, так что пусть во всем будет виновата история. Именно в таких категориях, кстати, и рассуждают сегодня защитники русских школ в Латвии. Впрочем, данный тезис - очевидно циничный - свою актуальность уже утрачивает. Как для латышей, так и для русских. Новая глобальная реальность, родившаяся на обломках бывших империй, сегодня уже устраивает всех, в том числе и такую скромную лошадку исторического процесса, как латышский народ.

Уроки корректности

Реальность, как всегда, проще, чем кажется. Первые ощущения немого общения с Ригой - жить нужно здесь. Может быть, не все время. Может быть, просто приезжать, но приезжать чаще, как можно чаще. Ходить по этим брусчатым мостовым, пить кофе в маленьких "кафейницах", впитывая в себя дыхание "югенда" - неповторимого рижского модерна, слушая неторопливый перезвон колоколов Домского собора, вдали от всех империй, от "шока и трепета" контртеррористических операций, не слыша лязга столкнувшихся лбами цивилизаций - мир начинается с окраин.

Стоп! К вам подходит женщина и заговаривает на непонятном языке - суверенная речь "окраины". Женщина абсолютно уверена, что вы ответите на ее языке. Она же не знает, что вы турист, - в Риге все русские должны понимать по-латышски. Но вы отвечаете - смущенно - на "языке оккупантов", предвкушая презрительный взгляд, раздраженную ухмылку и даже менторское замечание. Опасения не оправдываются - она, не моргнув глазом, с необычайной легкостью переходит на удобный для вас язык. Это даже лояльностью не назовешь - просто само собой разумеющаяся корректность, нечто, что воспринимается как абсолютно естественная данность.

Приятно помочь коренной рижанке найти маленькую улочку в центре Риги. Вооруженный картой, я веду ее к намеченной цели и, пользуясь случаем, выпытываю у своей нечаянной попутчицы обстоятельства ее жизни. Как-никак первое знакомство в совершенно незнакомом городе. Светлана - наполовину латышка, наполовину русская. В детстве в советской школе ее обзывали "лабучкой" (училкой латышского), и позже - учась в Политехе, работая инженером, вплоть до независимости - она осознавала себя латышкой, а после "освобождения" почувствовала себя русской - из чувства протеста. "Вроде бы я латышка, но у меня есть небольшой акцент, и это ужасно. Лучше говорить по-русски без акцента, чем с акцентом по-латышски. Я иногда шучу даже со своими друзьями латышами - мы 50 лет терпели ваш русский, теперь вы терпите наш латышский. И вот пойми теперь, кто я. Вроде в родной Латвии живу, а иногда чувствую себя иностранкой. Самое большое зло на земле - разделение людей по национальности".

Плюс-минус империя

После раскола империи в XX веке русские люди не раз оказывались оторванными от родины географически. И всякий раз эта линия раскола упрямо проходила по линии Восток - Запад. Очутившись на Западе, многие русские невольно ощущали себя в западне. Да и каково это русскому человеку, исторически привыкшему быть большинством, неожиданно оказаться в институциональном меньшинстве? Наш великий и могучий, завоевавший шестую часть суши, и вдруг - язык меньшинства.

"А мне нравится это ощущение, - признается председатель общества "Русские Запада" Дмитрийс Николаевс. - Я испытываю особое удовольствие оттого, что могу свободно говорить с латышами на их родном языке. Приятно ведь, когда тебя уважают независимо от твоей национальности". Постепенно замечаешь, что всякий человек, с которым довелось познакомиться в этой стране, непроизвольно рассказывает тебе свою жизнь, которая здесь у каждого разделилась на "до" и "после". И каждому хочется поделиться новым мироощущением, как будто та гуманитарная метаморфоза, что приключилась с народом Латвии за последние 60 лет, есть самый ценный опыт человеческой цивилизации в XX веке и не осознавать его - значит упустить верную возможность не повторить ошибок прошедшего века в веке нынешнем.

"В мае Латвия войдет в Евросоюз, и местные русские почувствуют себя совершенно иначе, - продолжает Дмитрийс. - Это будет уникальный момент в истории русского этноса. Потому что впервые в истории такое большое количество русских одновременно станут европейцами в полном смысле слова. Многие это уже поняли - более 800 тыс. русских получили латвийское гражданство. А те, кто не получил, не особенно и хотели".

Кентавры

Бар "Восточная граница". Камуфляжная раскраска стен, повсюду висят бурые шинели Советской Красной Армии, мундиры Латышского легиона, черные гитлеровские кители, "шмайсеры", "пэ-пэ-ша", с двух сторон друг на друга смотрят бюсты Путина и Сталина... "На самом деле латыши всегда недолюбливали немцев. Когда в 1939-м немцы уходили перед инкорпорацией Латвии в СССР, латыши вышли на улицы и кричали им "до невозвращения!" - рассказывает историк Борис Равдин, пожилой рижский интеллигент. - Но при Советах страна раскололась надвое. В определенном смысле страшны были не столько репрессии, сколько сам факт утраты независимости".

За несколько часов передо мной проплывает вся история Латвии и Риги. Борис говорит медленно, но емко. Рассказ его дробится на осколки, каждый из которых становится самостоятельной метафорой. "Был у меня один знакомый - Петерис Лапайнис. В бумагах Латышского стрелкового полка в Кремле он значился как Петр Иванович Лапайн, даже в позднем паспорте числился "Ивановичем", хотя, конечно, он Янович. Так вот, он успел повоевать в первую мировую войну в царской армии - получил Георгиевский, потом за Советы - получил орден Красного Знамени. Следующую награду - орден Лачплесиса - получил в так называемой войне за независимость. Во время второй мировой воевал легионером на стороне нацистов, тоже наградили - Железным крестом, потом - сталинские лагеря. Интересно, что ценил он все свои награды одинаково - заслужил! Больше всего жалел орден Красного Знамени - он его выбросил (пригвоздил к дереву), переходя в латвийскую Белую армию. Но когда умирал, на могильном камне своем просил выбить орден Лачплесиса. Вот такой вояка".

Бар Cetri balti krekli - "Четыре белые рубашки". Здесь совсем другая атмосфера - кругом одни латыши и только латышская музыка. Часто поют и сами завсегдатаи. Массивные деревянные столы, пиво рекой и здоровенные мужики, затягивающие тягучие народные песни. Русских здесь не встретишь, но и нацисты с бывшими легионерами сюда не заходят. Хотя двери открыты для всех - вас обслужат независимо от политических убеждений и языка, на котором вы разговариваете. "Не дождетесь, - смеется бармен и радушно шмякает на стойку кружку пива. - Здесь очень мирные парни собираются". Мирные парни подзывают к себе и долго расспрашивают про Россию и про Петербург. Экзотическая страна, частью которой были их отцы и деды. Очень им понятная, но такая же для них далекая, как для нас - Казахстан или Монголия.

Обыкновенный европейский бар в гостинице "Ролландс". "Моя дочь ощущает себя на родине только в России, - экспансивно восклицает Юрий Петропавловский, руководитель Штаба в защиту русских школ, - она не видит смысла учить латышский, так как за ним нет перспективы, нет культуры, соизмеримой с русской, он не дает ей конкурентных преимуществ. Поэтому она учит шведский язык и собирается после школы уехать жить в Швецию..." Последнее признание прозвучало наиболее красноречиво. Бармен Янис, с которым я уже успел подружиться, с улыбкой смотрит на моего собеседника.

Перед тем как подняться в номер, я еще долго болтаю с Янисом про футбол, про соседей эстонцев, с которыми латыши по-прежнему общаются на языке советской империи, про хулиганство финских туристов, про цены на квартиры, про терроризм, про любовь и красивые автомобили.

Уроки ассимиляции

С Игорем мы познакомились через Интернет. Отец - латыш, мать - еврейка, жена - русская, без гражданства. Игорь же - просто рижанин. Отца при советской власти сослали в ГУЛАГ, отобрав хутор и землю. Новая латвийская власть по реституции вернула имущество обратно. Родители сразу все продали и построили дом в Юрмале. (Двухэтажный коттедж обошелся в 25 тыс. латов. Готовый стоит в два-три раза дороже.) "Очень хочется поездить по Европе на машине. В этом смысле вступление в Евросоюз - просто кайф! Цены, конечно, подскочат, зато совсем другое ощущение пространства появится".

Цены в Риге, кстати, такие же, как в Петербурге. Одежда дешевле, транспорт дороже, обед в ресторане - не больше 5 латов. Мы долго гуляем по улочкам старого города - это то, что можно делать в Риге до бесконечности. Вот где остро и болезненно понимаешь, чего так не хватает Петербургу: чистых ухоженных улиц. Останавливаемся перед витриной маленькой галереи неподалеку от собора Святого Петра. Дверь с колокольчиком, и нас вальяжно встречает большой рыжий кот - судя по картинам, любимая модель владельца галереи, Рахмета.

Рахмет родился в Туркмении, вырос в Москве, два года назад эмигрировал в Ригу. "В Москве я бы никогда в жизни не смог открыть собственную галерею в центре города, - неторопливо рассуждает он, показывая свои картины. - А здесь - запросто. Получил вид на жительство, причем я по-латышски ни слова не понимал, но тут все бумаги чиновники за тебя заполняют. Я столько намотался за свою жизнь, теперь понимаю, что наконец-то нашел то, что хотел: маленький столичный город на окраине Европы. Я об этом и мечтать не мог".

Чистая улица под окном

На один день уезжаю из элегантной Риги в Латгалию - латвийскую провинцию, половину населения которой составляют этнические русские. Провинция Латгалия - красивая простушка, край голубых озер. Прозрачные люди, обыкновенная жизнь, легкое дыхание. В самом сердце Резекне (помните латвийскую сгущенку?), административного центра Латгалии, - памятник Единой Латвии. Его поставили еще до оккупации. Женщина, служившая моделью, до сих пор жива. На той же площади - пиццерия. Пицца вкусная, можно даже сказать аутентичная, похожа на южнофранцузскую, с очень тонкой сухой корочкой. Пиццерия принадлежит местному "олигарху" - Донатсу Ванагсу. Худощавый застенчивый человек, владелец супермаркетов, кафе, агентства недвижимости. Сразу предлагает купить землю, она в Латгалии дешевая: "Всего 2 тысячи долларов гектар. Приезжайте, покупайте, - нараспев говорит Донатс. - Получите вид на жительство. Это проще, чем вам кажется". Были бы деньги - купил бы, не сходя с места. Интересно, что земля и крыша над головой беспокоят всех в Латвии гораздо больше, чем языковая проблема. Бизнесменов еще волнуют таможенные пошлины - бизнес не любит границ. "У озера, конечно, подороже. Но можно, кстати, и озеро купить, - смеется латгальский "олигарх". - Хотите посмотреть на наши земли?"

Заехали на хутор к гончару. Несколько домишек на берегу озера, дым из трубы, коровник, звезды. Гончар-отец Волдемарс, гончар-сын Марик. Отец - молочного цвета волосы, мягкие руки, застенчивая улыбка, чья широта зависит от наклона головы. Сын - живой, сухой паренек лет 20 - все время говорит почти без акцента и смотрит на вас смеющимися глазами. Ловкие проворные пальцы - словно ди-джей, он ежесекундно ловит кайф от соприкосновения с глиняной массой, на которую едва глядит, работая почти вслепую.

"Вот это и есть латгальская керамика. Ее единственный аналог, - по-крестьянски многозначительно объясняет Волдемарс, - керамика североамериканских индейцев. Очень древняя технология". Я выбираю себе черную пузатую вазу-горшок с узким горлышком. Ей оказалось больше полувека. Делал ее еще отец Волдемарса. По форме похожа на берберские горшки, что необычно для северного края. Расписана медной краской - пыльные звездочки с длинными кривыми языками.

Горшок обошелся мне в 7 латов (около 14 долларов). Волдемарс долго стеснялся называть цену, и на обратном пути я на секунду пожалел, что не назвал ее первым; старик наверняка тоже мучался сомнениями, правильную ли цену он предложил. Я же был готов заплатить вдвое больше. В итоге, мне кажется, мы оба остались довольны. Патриархальные радости.

Шофер Айварс по дороге рассказал, как у него после освобождения отобрали хутор. Он не в обиде: "Это было чужое". Когда мы пили кофе на бензоколонке "ЛУКОЙЛа", я его спросил: "Что такое любовь к родине?" - "Чистая улица под твоим окном", - ответил Айварс, немного подумав. Потом посмотрел на девицу за стойкой бара и добавил: "Я не знаю, что это. Просто люблю и все".

Новые дни

Вечером, на заснеженной мостовой, залитой мягким светом рекламы, у дверей ночного клуба - уже привычный коктейль русской и латышской речи. Невольно замедляешь шаг, кто-то окликает тебя по-латышски - симпатичная девушка лет 16 предлагает какой-то рекламный флаерс. Заметив смущение, она переходит на русский и непринужденно вступает в беседу, не забывая тем временем раздавать флаерсы прохожим, так же легко переходя обратно на латышский. Ее родители приехали в Ригу из Петербурга четыре года назад, переехали навсегда. "Я по-латышски говорю уже лучше, чем многие мои сверстники, которые здесь родились. Это здорово - мне всего 16, а я уже знаю три языка. Просто мне нравится здесь. У меня есть друзья латыши, которые хотят уехать из Латвии после учебы, и я знаю много русских, которые никуда отсюда не уедут. По-моему, это забавно".

Неподалеку парочка пьяненьких геев меланхолично пританцовывает в очереди в кинотеатр, шурша, проплывают мимо такси, парень, выбежавший из клуба на мороз в одной рубашке, громко на всю округу признается кому-то в любви по мобильному телефону - по-русски и с очень сильным латышским акцентом...

Эхом в голове - строчки современного рижского поэта Сергея Тимофеева, найденные случайно в Интернете: "Мы уже далеко. / Мы стартуем в новые дни, новые серьезные / дни. И если кто-то не прав, мы расскажем ему / об этом позже, когда все соберемся и сядем / за одним столом. Впрочем, и тогда мы будем / говорить о другом: о теннисных ракетках, / американских университетах, значении слова / "джаз", и кто-то будет танцевать, свернув ковры, / на блестящем полу еще раз". Рига и вправду уже далеко, вместе с этой русской девочкой, раздающей флаерсы, и с этим латышом, признающимся в любви по-русски, вместе с Игорем, Светланой, Айварсом и Рахметом - но это все та же Рига, по-прежнему уютная, тихая и гостеприимная. Глуп тот, кто скажет, что мы ее потеряли. Верно лишь то, что мы можем открыть ее заново.

Санкт-Петербург - Рига - Резекне