Поэт как психотерапевт

"Поэзия обращена ко всем, поскольку обращена к одному-единственному человеку", - считает питерский поэт Сергей Стратановский

"Человеколошади на моей жилплощади" - вот во что превратились гордые кентавры в коммунальном быту и поэзии Сергея Стратановского. В его стихах нераздельно и неслиянно сосуществуют быт и история, античная мифология и газетная политика. Он кажется насмешливым и ироничным. На самом деле он насмерть серьезен и печален. Советский и постсоветский быт у Стратановского эпичен. Этот быт достоин поэзии, поскольку "Бог в повседневности: / в овощебазах, на фабриках, / В хаосе матчей футбольных, / в кружке ларечного пива..." Недавно поэт получил Пастернаковскую премию.


Сергей Стратановский

Кое-что про премию

- Расскажите о Пастернаковской премии, которую вы недавно получили...

- Вручается она с 2000 года. Деньги поступают из разных фондов. Фонд Горбачева там есть, какие-то неизвестные мне предприниматели. Что касается жюри, то в него входят Александр Кушнер, Андрей Вознесенский, Сергей Чупрынин, Валерий Стародубцев, Татьяна Бек и Марина Тимашева.

Первым в 2000 году получил Пастернаковскую премию Геннадий Айги. В основном она распределяется среди поэтов, но есть масса номинаций. Есть, например, "Поздний дебют", по этой номинации в этом году получил премию питерский поэт Иван Дуда. Есть там номинация специально филологическая, критическая. В этом году, например, был премирован наш замечательный филолог Михаил Гаспаров. Он присутствовал на вручении премии, и я имел честь с ним познакомиться.

Желание иметь собеседника

- Когда вы пишете стихи, то делаете это для кого-то? Или пишете для себя?

- В каком-то смысле стихи, конечно, пишутся для себя. Это же потребность. Потребность высказать то, что чувствуешь, но уже в самой этой потребности заключено желание иметь собеседника. Конечно, это не столько реальный, сколько идеальный собеседник, но всегда стихи - высказывание в некоем диалоге, предполагающее отклик с другой стороны.

Я не могу четко разделить - для себя или не для себя. И для себя, и не для себя. Помните у Баратынского: "Мой дар убог и голос мой негромок, но я живу и на земле мое кому-нибудь любезно бытие. И как нашел я друга в поколеньи, читателя найду в потомстве я".

- Анатолий Найман писал в "Записках об Анне Ахматовой", что настоящий поэт не может и не должен быть выразителем какой-то социальной группы, поколения и тому подобного. Чем более поэт - настоящий, тем более он выражает только себя самого и свои отношения с вечностью и современностью. Как вы к этому утверждению относитесь?

- Очень романтическая концепция. В какой-то степени верная, но уж совсем преувеличенная. Абсолютизация какого-то верного положения делает его совсем неверным, правда? Почему поэт не может выражать социальную группу? А Пушкин? Вот уж кто выражал свою социальную, даже сословную группу.

Другое дело, что настоящий поэт, даже выражая социальную группу, может ощущать другого, чуждого ему человека из совсем другой социальной среды. Так Пушкин ощутил Пугачева, Багрицкий - Опанаса. Я сравниваю поэтов не по их уровню, а вот именно по тому, о чем вы говорите.

Багрицкий ведь не переставал быть выразителем и представителем совершенно определенной социальной среды, которой Опанас был враждебен, но сила и оригинальность Багрицкого как раз и состояла в том, что он пытался понять и выразить другого.

Поэтому и удалась "Дума про Опанаса". Поэтому получилась "Капитанская дочка". В этих произведениях есть "чувство другого". При том, что в "Истории пугачевского бунта" Пушкин совершенно последовательно проводит сословную, дворянскую точку зрения.

- А себя вы ощущали или ощущаете выразителем или представителем какой-то социальной группы?

- Я всегда боялся быть представителем или выразителем. Боялся всего того, что может быть названо "групповым сознанием". Это противоречит тому, что я только что говорил, но это так. Понимаете, здесь вот и заключена некоторая часть истины в рассуждении Наймана. Нам так много говорили о том, что поэты - представители и выразители, что ни в коем случае не хотелось быть ими. Мы - сами по себе! Тем и интересны.

Мне, например, не хотелось быть выразителем... ну, условно говоря, "оппозиционных групп советской интеллигенции". Не желал я быть выразителем этой группы. В то же время я прекрасно понимал, что, скажем, выразителем мировоззрения рабочего или крестьянина я тем более быть не могу. Однако могу увидеть того же рабочего, ощутить его. Вот так появились у меня стихи "Мочащийся пролетарий" или "Социологический трактат о вреде алкоголизма". Это ведь тоже попытка понять другого, не становясь другим, оставаясь самим собой. Понимаете, поэзия - она ведь странная очень вещь - одновременно и очень элитарна и очень демократична.

Поэт обращается не к группе, не к массе, а к одному человеку. В этом смысле поэзия элитарна. Но она обращается к любому, и любой человек, если совершит некое усилие, сможет услышать и воспринять те или иные стихи, и в этом смысле она - демократична. Она обращена ко всем, поскольку обращена к одному-единственному человеку.

Стихописание

- С какого момента вам захотелось писать стихи?

- Сначала - в самой ранней юности, когда я еще ходил в клуб "Дерзание". Захотелось. Даже не знаю почему. А потом это "захотелось" прекратилось. Когда я учился в университете, уже стихов не писал. И вдруг снова возникла эта потребность. Потребность - подчеркну и повторю - психотерапевтическая. Мне надо было высказать и сформулировать то, что гнетет.

Началось с такого вот "самолечения", но быстро перешло в другую стадию, когда эта деятельность стала вполне автономной - профессиональной. В стихописании моем были перерывы. В 70-е годы были перерывы. Большой перерыв был в "перестройку". Для стихов нужна какая-то степень ясности. А для меня (и не только для меня) тогда никакой ясности не было. Помните слова Льва Толстого в "Анне Карениной": "В России все переворотилось и только устанавливается"? А когда все "переворотилось", совершенно непонятно, как писать стихи. Сама жизнь с 1986 по 1991 год стала интереснее стихов. Что, наверное, не очень хорошо. Интересная жизнь - жизнь нестабильная. Когда человек не знает, как завтра все повернется, - это очень интересно, но и очень беспокойно. Стихи снова пошли в начале 90-х, когда что-то прояснилось. Тогда у меня возобладала чисто сатирическая линия, социально-сатирическая. Появилась социальная сатира, чего раньше не было или было очень мало. Лирика вдруг ушла. Но потом снова пришла.

Тыква-людоед...

- Самое первое свое стихотворение можете назвать?

- "Тысячеустая пустая / Тыква катится, глотая / Людские толпы день за днем. / И в ничтожестве своем / Тебя, о тыква, я пою, / Но съешь ты голову мою!" Это стихотворение 1968 года, которое восхитило Костю Кузминского. Написано это стихотворение было очень странно. По мотивам африканского мифа. В фольклорном семинаре у Проппа, где я занимался, однажды выступал один студент-африканец. Не помню, из какой страны, но племя его было мампруси. Африканец этот выпустил на русском языке сборник сказок мампруси. Сказки абсолютно не похожие на европейские, русские в том числе. И вот там я вычитал про сбесившуюся тыкву, которая пожирает людей.

...и овощебаза

- А мне казалось, что первое ваше стихотворение про овощебазу - "Геростраты Геростратовичи"...

- Нет. Это стихотворение 1973 года. Такое странно преобразованное впечатление от работы на овощебазе. На овощебазу я всегда отправлялся в первых рядах. Овощебаза была известная - недалеко от места дуэли Пушкина. Сейчас там будут строить бензоколонку. По этому поводу тоже можно было бы стихотворение написать. Согласитесь, очень мифологическое событие: овощебаза, а потом бензоколонка неподалеку от места гибели поэта. Вот это-то, наверное, и возбудило во мне мифологическое, что ли, сознание. Отсюда в стихотворении ассоциации с бедным Евгением, с "Медным Всадником".

Но это сознательно было сделано. А вот, что получилось само собой, - меня обрадовало. У меня там овощебаза сравнивается с овощебабой. Такая вот гигантская баба, сросшаяся с овощами. Много лет спустя я вычитал у Юнга, что в некоторых мифологических системах Великая Мать, прародительница всего живущего, предстает в образе торговки овощами. Но я ведь тогда Юнга не читал! Значит, верное что-то такое уловил, когда писал об овощебабе.

Происхождение

- Побывать на овощебазе и вспомнить о "Медном Всаднике", Юнге и мифологической Великой Матери - как-то противоречиво. Может, эта всегдашняя ваша открытость культурным ассоциациям как-то связана с происхождением?

- Ничего особенно интересного в моем происхождении нет. По рождению происхожу из академической университетской интеллигенции. Отец, Георгий Стратановский, был известный филолог-классик; мама, Ольга Сергеевна Заботкина, - университетский преподаватель французского языка.

Если же углубляться дальше, то род священнический. Происходит из города Устюжны. Сейчас это Вологодская область, тогда - Новгородская губерния. Дед уже священником не был. Он был, теперь это называется менеджер, а тогда - управляющий фирмой купцов Яковлевых - здесь, в Питере.

Жил в доме на Невском; может, и домовладельцем был - не знаю. Дядя, старший брат отца, Андрей Андреевич Стратановский - врач, социал-демократ, меньшевик; учился в Дерпте, основал там социал-демократический кружок. В 1919 году переметнулся к большевикам; может, и позже. Занимал какие-то большие должности. В каталоге Публички, где я сейчас служу, я обнаружил его книгу о курортах Крыма. Между прочим, он был главным врачом на строительстве канала Москва - Волга. Чекистская должность, так что братья не общались.

Отец был репрессирован. Репрессирован дважды. Первый раз очень недолго, в 1921 году. Его сосед по квартире был эсером, вот и прихватили по эсеровскому делу. Он сидел в одной камере с Гумилевым. То есть не в одной камере, а в той, где Гумилев ожидал расстрела. Отец видел надпись, сделанную им на стене. Об этом он потом рассказал поэту Давиду Самойлову, с которым дружил. На стене было написано: "Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь". И подпись: Николай Гумилев.

Второй раз отца арестовали в 1938 году вместе со многими ленинградскими интеллигентами. В частности, Амусин, известный гебраист, с ним был в одной камере; Адриан Пиотровский, филолог-классик, переводчик комедий Аристофана, драматург, один из первых руководителей Ленфильма.

Камера была переполнена, все стояли. Сесть было негде. Николай Заболоцкий там стоял. Отец очень хорошо его запомнил. Заболоцкий был уверен, что посадили его из-за "Горийской симфонии" - поэмы, посвященной детству Сталина. Сталину де она не понравилась, вот поэта и посадили. Артиста Алексея Дикого отец видел в лагере. Это тот Дикий, который потом играл Сталина в фильме "Падение Берлина".

Отец попал в лагерь в Усольлаге - Пермская область. Перед самой войной в связи с арестом Ежова и приходом Берии был узенький такой, небольшой ручеек освободившихся, об этом и Солженицын пишет. Отцу удалось попасть в этот поток. Ему и Марку Наумовичу Ботвиннику, который был у отца аспирантом.

Из интересных эпизодов, которые он рассказывал, вот что запомнилось: освободили его без копейки денег, без всего, и он пришел вот так вот в Соликамск. Попросился переночевать. Там пускали, поскольку места были лагерные и были определенные традиции. Ранним утром отец проснулся от жуткого грохота. В Соликамск вошли танки.

Он так говорил: я ничего понять не мог. Откуда танки? Он сперва решил, что война, но до войны было еще далеко. Наутро выяснилось вот что (Соликамск - город маленький): начальник их лагеря справлял свой день рождения. Пригласил в гости все местное начальство. Напился до того, что перестрелял гостей, а потом застрелился сам. Огромный край остался без власти, без начальства; единственная власть, которая была поблизости и не была на дне рождения, - военные. Они и отреагировали адекватно. Если вся власть перебита, что это? Переворот! Раз переворот, то как же без танков в городе?

Какое-то сальто-мортале

- А что переводил ваш отец?

- Геродота, Страбона, Фукидида, "Иудейскую войну" Иосифа Флавия. С этим переводом вышла печальная история. Отец перевел Иосифа Флавия в 1967 году, когда Израиль разгромил арабскую коалицию. Публиковать запретили. Потом пытались пробить эту публикацию. В частности, очень много для этого сделал Владимир Лукин, ныне известный политик, один из основателей блока "Яблоко". Но ничего не получилось.

Еще одна странная история случилась у него с переводом "Риторики" Феофана Прокоповича на русский язык. Феофан Прокопович написал "Риторику" на латыни. Отец перевел и нигде не мог издать. Почему? Считается - сподвижник Петра Первого, во все хрестоматии по русской поэзии вошел... Феофан был украинец, как и Стефан Яворский, как и вообще большинство крупных церковных образованных деятелей того времени, поэтому соглашались издать в Киеве, но с условием - на украинском языке. Это было бы и вовсе нелепо. Отец перевел с латыни, а кто-то будет его перевод переводить на украинский. С латыни на русский, с русского на украинский - какое-то сальто-мортале получилось бы.

Вольтерьянка и православный

- Расскажите тогда уж и о маме...

- Проработала в университете всю свою сознательную жизнь. Занималась переводами. Самый известный ее перевод - сборник речей знаменитого французского революционера Сен-Жюста. Она очень интересовалась Великой французской революцией. Диссертация у нее была о Мари-Жозефе Шенье - плохом драматурге, но хорошем якобинце, брате казненного якобинцами поэта Андре Шенье. Андре Шенье тогда нельзя было заниматься. Но зато можно было заниматься его братом. Вот мама и занялась.

Отец был верующий, православный. Мама была скорее вольтерьянкой, говорила, что она деистка, но с отцом по этому поводу не спорила. Родители соблюдали благожелательный нейтралитет, предоставляя каждому возможность верить или не верить. Отец бывал в церкви по большим праздникам. Постов не соблюдал, но с огромным уважением относился к церкви. Видимо, в лагере у него произошел поворот к Богу. Насколько на мне сказалась такая противоречивая семейная традиция - не знаю. Хотя соединение очень странное, согласитесь: вольтерьянка и православный. А если еще и дядю-революционера вспомнить, то вся русская духовная традиция предстанет. Социал-демократы, вольтерьянцы и православные - весь спектр русской интеллигенции.