В поисках другого

Разумеется, фанфарон, но какой восхитительный, какой по-настоящему французский, мушкетеристый фанфарон этот Ромен Гари

Подросток, конечно, но какой романтический, какой заводной, какой наивный подросток... И вся его грубость, весь его цинизм - напускные, не настоящие. Настоящее-то в нем - романтизм, истинный, без подмесу. Романтизм не притворяющийся, но претворенный в жизнь.

Остается ждать, что выпустят последнюю, посмертную книжку Ромена Гари "Жизнь и смерть Эмиля Ажара" - и один из самых обаятельных литературных образов ХХ века будет завершен для русского читателя. России повезло. Одна из мемуаристок пишет, как при Достоевском обмолвилась, что не читала Диккенса. Наступила неловкая тишина, и вдруг Федор Михайлович провозгласил: "Господа! Среди нас есть счастливый человек, счастливая женщина - ей еще предстоит прочитать Диккенса!" Россия до сих пор в ситуации той самой мемуаристки, поскольку до сих пор выходят книжки, давным-давно известные во всем мире, а у нас в силу тех или иных причин неизвестные. Мы - счастливые люди. Для нас новость не только Мураками, но и "Ночь будет спокойной" Ромена Гари.

Между тем Гари - чересчур хороший человек, чтобы быть хорошим писателем. Что ни говори, а в хорошем писателе обязательно должна присутствовать доля дерьмеца. Иногда - очень большая доля. Вот современник Гари - врач и коллаборационист Луи Фердинанд Селин - очень хороший, даже великий писатель. А Гари - нет... Он слишком любил и жалел людей, чтобы быть хорошим писателем.

Один шедевр он создал. Это - "Обещание на рассвете". Может быть, лучшая книга о матери и материнской любви, написанная в ХХ веке. А вот "Ночь будет спокойной" - почти шедевр. Это длиннющее интервью, эту многодневную беседу с однокашником, ставшим известным журналистом, можно было бы назвать романом, такое в этой побеседушке скрыто художественное, беллетристическое напряжение.

Лирическая клоунада

В этом интервью, во всех этих вопросах, заданных Франсуа Бонди, и главное - в ответах Ромена Гари, есть сюжет, достойный романа или хорошей пьесы, вроде "Живого трупа" Льва Толстого. Настоящий драматический сюжет. Ведь это - книга прощания, книга подведения итогов. Завещание своего рода, недаром вспоминается "Живой труп". Гари мог бы сыграть Федю Протасова из этой пьесы. Чем-то он удивительно этого героя напоминает. Детскостью. Не инфантилизмом, а именно детскостью.

Романтизмом он напоминает Федю Протасова - мечтой о воле, красоте, справедливости. По крайней мере слова, которые Федя Протасов произносит в пьесе: "Степь. Х век. Не свобода, но воля..." - вполне могли быть произнесены Роменом Гари, величайшим литературным мистификатором; назовем чудовище своим именем - жуликом. Ибо что же такое мистификация, как не одна из форм жульничества?

Когда Гари готовил свою книгу бесед с другом-приятелем школьных лет Франсуа Бонди, он уже смастерил свое великолепное артистическое жульничество. Он уже придумал и сделал нового, молодого, никому не известного писателя - Эмиля Ажара. Не псевдоним себе новый взял, а именно сделал нового писателя. Сделал из себя другого.

Недаром он говорит как бы между прочим, что недавно ходил в Сорбонну слушать лекции Андрея Синявского по русской литературе. Родившийся в 1914 году в Москве, привезенный мамой, русской актрисой, эмигранткой, в 1921 году в Ниццу, Гари знал наизусть те стихи, что комментировал для французских славистов Андрей Донатович Синявский. Нет, Гари пришел посмотреть на легендарного Абрама Терца - литератора, которому удалось то, что он только-только задумывал сам: переломить жизнь литературой, превратить литературную игру в опасное, авантюристическое занятие, за которое в тюрьму сажают. Он пришел посмотреть на литератора, который смог не псевдоним придумать, но сделать двойника - "другого", за которым гонялась в течение нескольких лет жандармерия страны.

То, что это именно так, доказывает одна автохарактеристика Ромена Гари. Франсуа Бонди принялся расспрашивать друга о его эстетике и вот что услышал: "...я принадлежу к тем, кого Горький называл "лирическим клоуном, исполняющим свой номер терпимости и либерализма на арене капиталистического цирка"... Когда "лирические клоуны" исполняют этот номер на арене советского мелкомарксистского цирка, их сажают в тюрьму или прогоняют с арены..." Что ни образ, то Абрам Терц в обнимку с Андреем Синявским. В 1974 году, когда была написана "Ночь...", никто даже не сомневался, кого имеет в виду Ромен Гари, рассуждая о "лирическом клоуне", посаженном в тюрьму. Только что прогремело дело Синявского - Даниэля. (Синявский, советский литературовед, занимавшийся творчеством Горького, передавал на Запад остросатирические, гротесковые произведения и публиковал их под псевдонимом Абрам Терц. Одна из его новелл называлась "В цирке".)

Жуткое государственное преступление было раскрыто доблестными органами. Синявский и Даниэль получили один семь, другой пять лет тюрьмы. После лагеря Синявский эмигрировал, преподавал в Сорбонне. Вот этого человека и пришел послушать кавалер ордена Почетного легиона, ордена "Освобождение Франции", военный летчик, дипломат времен холодной войны, лауреат Гонкуровской премии, русский еврей, французский писатель, американский кинорежиссер.

Ему хотелось взглянуть на человека, которому удалось провернуть нечто подобное тому, что он сам задумывал. Был советский респектабельный критик, а стал литературный хулиган, подрыватель основ. И никто не догадывался, что Абрам Терц и Андрей Синявский - одно и то же лицо. Вот такую же мистификацию и задумал известный французский литератор, друг генерала де Голля, уже вошедший, уже бывший в истории и литературе Франции.

Задним числом

Теперь, задним числом, понятно, что вся книга "Ночь будет спокойной" есть объяснение себе и потомкам: как же я решился в свободной Франции на такое же хулиганство, как Андрей Синявский в несвободной России? Чего мне не хватало? (Чувствуете аромат школьного разноса?) Что меня побудило спустя год после опубликованной беседы с Бонди прислать в издательство рукопись под именем-фамилией никому не известного Эмиля Ажара?

А потом - успех первого романа. Второй роман получает Гонкуровскую премию (по правилам учредителей премии, ее нельзя вручать дважды, так что нарушение налицо). Затем появление племянника Ромена Гари, Поля Павловича: я, де, и есть Эмиль Ажар. Рассуждения критиков о том, что племянник покрепче дяди будет. Ну - молодость, понятное дело...

Затем сам племянник принимается давать интервью - как, мол, у него получилось так писать. Тут уж Гари не выдерживает, раскрывает тайну: никаких племянников - сам все писал, а Поля привлек для пущего правдоподобия; ну, и через год после этого стреляется. Так вот, вся эта книга, вся эта ночь, которая будет спокойной, то бишь беседа с другом детства, отрочества, юности, посвящена объяснению, для чего Ромену Гари понадобился Эмиль Ажар.

Сейчас-то это понятно. Рассказывая о нищей эмигрантской жизни, о войне, полетах, политике, вспоминая смешные и печальные случаи из своей жизни, Гари упорно и настойчиво бьет в одну точку: мне тесно мое "я"; мне хотелось бы стать другим, прожить жизнь другого. Гари шутит - книга на редкость смешна. Рассказ о том, как его вербовали в шпионы в коммунистической Болгарии, - великолепная, правда, очень уж непристойная, юмористика. Гари вспоминает самых разных политиков, писателей, артистов, философов, с которыми сводила его судьба. Де Голль, Черчилль, великий американский режиссер Джон Форд, Тейяр де Шарден, Андре Мальро - в этой книге они настоящие живые герои хорошего беллетристического произведения.

Гари рассуждает на политические и философские темы и так увлекается, что интервьюер его урезонивает: "Не ори! Уже поздно. Разбудишь соседей". Гари, разволновавшийся от того, как исказила церковь исторического Христа, парирует гениально: "Их разбудит телевизор, а не Христос!"

Гари рассказывает о простых людях, которые становятся так же интересны, как знаменитости. Чего стоит один только метрдотель - негр из Луизианы, перед смертью поинтересовавшийся, какая погода, чтобы понять, какой у него будет полет на небеса. Гари выдает веселые и не слишком веселые афоризмы. Но не забывает упомянуть, что в "человеке всегда есть что-то от самозванца", что "человек без тайны - тухлятина", что человек вечно выдумывает сам себя, что любовь двоих - это выдумка друг другом друг друга.

Он никогда не забывает то, что уже задумал, что готов выполнить, смастерить. Он не забывает литературного двойника, невольно подсказанного ему, ветерану Второй мировой войны, советским литературоведом. То, что у литературоведа было Абрамом Терцем, у французского литератора стало Эмилем Ажаром. Похоже, и сам Синявский знал, какое влияние он оказал на известного французского писателя; какую он ему подсказал... игру. В противном случае разве назвал бы он свой автобиографический роман "Спокойной ночи"? Конечно, "Спокойной ночи", раз "Ночь будет спокойной"!

Гари, Ромен. Ночь будет спокойной /

Пер. с франц. Бондаренко Л., Фарафонова А. - СПб.: "Симпозиум", 2004. - 414 с.