От Гостомысла до наших дней

Старая Ладога олицетворяет Древнюю Русь, Новая Ладога - живой портрет императорской России. Детище Рюрика и детище Петра, города-артефакты, две матрицы одной страны...

Не понять, где кончается прошлое, где теплится настоящее, а где - из-за угла выскочит на тебя красивое будущее, которое при ближайшем рассмотрении окажется банальной репликой прошлого. И в Новой, и в Старой Ладоге исторический процесс застыл едва начавшись, и его не реанимируют никакие пассионарные преобразования. Вот так неожиданно и обретаешь понимание незыблемого уклада, который не могут нарушить ни набеги инородцев, ни реформы правителей, ни революционные потрясения. Все поглощает эта скудная и щедрая земля - такой вот бронзово-гранитный космополитизм в лаптях.

Широким углом

Все портит шоссе. Не хватило ума отвести его от древней крепости на достойное расстояние. Никакого ощущения заповедного, лишь пугающее своей обыденностью соседство аккуратного асфальта и археологически безупречного камня. Подъезжаешь к крепости, как к подъезду многоэтажки. Даже стерилизованный московский Кремль худо-бедно отделен от иного мира суконной зеленью Александровского сада и горбатым пространством Красной площади. А тут - никакой культурологической прослойки, какой-то пещерный либерализм - ничто не дрогнет в сердце (а ведь, наверно, должно дрогнуть?). Крепость и крепость. Стоит, как мотель придорожный - парковка, билет, экскурсия.

Дальше - еще обидней. Лучше бы она стояла пустая, нетронутая советским музейным сервисом. А так - маленькая, убогая экспозиция - откровенная насмешка над современным музейным туристом. При том что каждый год археологи выкапывают под стенами крепости сотни артефактов. Конечно, мы безнадежно избалованы египетскими пирамидами, китайскими стенами и прочими таджмахалами. Но никто не требует, чтоб "сделали красиво". Лучше - аутентичная девственная пустота, простые и честные руины, чем жалкий намек на величие. Разочарование несколько компенсируют восстановленные фрески в церкви Георгия Победоносца - такие же лазурно-голубые небеса можно найти разве что у Джотто. Чудо греко-русского Треченто. Смотритель музея, бывшая учительница географии, лишь улыбчиво пожимает плечами.

Впрочем, руины - вот они, пожалуйста, "честные, аутентичные"... Колодцы-подвалы разрушенных башен. И тут же, разумеется, предсказуемый мусор и запах урины. Странная штука, не понять этого никогда - зачем мочиться в свое же прошлое? Стоишь над бездной истории, перед тобой застывший Волхов, варяжские курганы, церкви вековые, домишки покосившиеся, деревенские, - сплошь красота и умиление... Главное, под ноги не смотреть. Только вдаль, лучше через объектив, широким углом, слегка в расфокус. Весь мир у твоих ног - не споткнись.

Модераторы истории

Может, так всегда и было? Может, Рюрик с Вещим нашим Олегом тоже мусорили? А мы уже так, по генетической привычке? Есть миф - Русь пошла с Ладоги. Миф не столько красивый, сколько нужный. Должна же она была откуда-то пойти. Всегда хочется найти в прошлом точку опоры. Не беда, что народы тогда народами себя еще не осознавали - все больше родами - ну, нет у нас другого такого красивого и во всех смыслах подходящего места. Только вот обидно, если предки наши мусорили так же обильно и привычку эту передали нам. Ведь хочется представлять их красивыми сверхчеловеками, а не коварными и неопрятными язычниками.

"Как было, мы уже не узнаем. Археология - это скорее искусство, чем наука. Ею все время пытаются обслуживать историю, но все больше мифы получаются. Такой неторопливый конвейер мифов", - с безмятежной улыбкой признается Александр Волковицкий, научный сотрудник Музея-заповедника "Старая Ладога", ученик знаменитого археолога Анатолия Кирпичникова.

Картина вполне "передвижническая" - стоят двое задумчивых парней с металлоискателями в каком-то огороде в полусотне метров от шоссе и неторопливо роются рядом со строительным котлованом в распаханной жирной земле, выковыривая из нее какие-то древние пуговки, застежки, крючочки. Культурного слоя практически никакого - очень многое лежит почти на поверхности: "Здесь в любой огород залезь - можно годами раскапывать аж до Новой Ладоги". Археолога его собственное признание почему-то развеселило, и он принялся увлеченно рассказывать про свой нелегкий, но радостный хлеб.

Из его слов выясняется, что худший враг - "черные" археологи, которые проходят, как Мамай. И проблема не в том, что раскопанные ими артефакты уходят на черный рынок. Если есть коммерческий спрос, его ничем не перешибить. Проблема в том, что "черные" археологи в погоне за наиболее ценными вещами (мечами, монетами) работают варварскими методами - нарушают целостность различных исторических слоев. И после них восстановить подлинную картину исследуемого участка или объекта уже практически невозможно.

"Строители иногда деньги дают. Они по закону должны. Только они так дают, что задавиться хочется. Вон, в этом котловане, там воды подземные, нужно откачивать. Мы вручную пробовали, но там же кубометрами вода идет. Вот и шарим по верхам. А ведь с этой стороны дороги почти не копали, и здесь все вещи на век, на два позже датируются, чем у крепости. То есть картинка получается интересная", - без особого оптимизма констатирует археолог и в доказательство показывает пару каких-то застежек-крючочков, откопанных буквально на наших глазах.

У ворот крепости копошится в траве девица-фотограф. "Мужик, нарви цветочков, мне с места не сойти, потеряю кадр!" Здоровенный мужик покорно рвет цветы и подносит их приезжей папарацци, чьи интонации выдают столичную штучку. Решив, что мы заодно, интересуется у автора этих строк, откуда он приехал. Узнав, что из Петербурга, мужик - с влажными от ветра глазами - неожиданно говорит: "Парень, а ты в Афгане воевал?" - "Нет, не довелось". - "А мне довелось", - вздыхает мужик. Он хотел сказать что-то еще, видимо, для него важное, но девице снова понадобились цветочки в кадр, и ветеран с покорной отзывчивостью поспешил на помощь юной московской диве.

Про уродов и людей

Детдом в Старой Ладоге, на территории бывшего женского монастыря, существовал с 1918 года. Лучший был детдом в стране. Знаменитый. В 1969 году его переделали в школу-интернат для детей-сирот с ограниченными возможностями. То есть для умственно отсталых. 31 августа сего года он был официально закрыт. Нет, не потому что у нас сирот и детей-инвалидов не осталось. Просто монашек стало больше - пора вернуть собственность Православной церкви. Монашки со святыми отцами уже начали медленно, но верно осваивать свой утерянный рай, а детей перевезли в соседний поселок Кисельню, приписав к обычной школе. Все было бы хорошо, но дети фактически оказались беспризорниками - вне контроля воспитателей и специалистов.

"Буду бороться дальше, буду судиться, терять мне нечего, - спокойно говорит бывший директор интерната Наталья Канатчикова. - Они там никому не нужны, в Кисельне, никто ими не занимается, а им требуется уход, за ними специалисты должны наблюдать. Очень часто сюда прибегают, а это 20 километров. И никто их не ищет. Они плачут, просят их обратно забрать, а забрать уже некуда. Скоро и меня здесь не будет. Они там пропадут, конечно. Девочек постарше, говорят, в проститутки уже сдают. Плохо все, а администрации на это дело наплевать. Мы кому только письма не писали. Никто не помог".

Как известно, умирая, Рюрик отдал своего сына Игоря на поруки князю Олегу. Последний, судя по летописям, подопечным не занимался, все больше хазар воевал, и сироту, можно предположить, воспитывали сердобольные жители Ладоги. То есть традиции сиротского попечения в этом знаковом для России месте давние. Но это так, к слову пришлось. Кто ж его знает, как оно там было. Известно только, как оно сейчас.

Уезжая из Старой Ладоги в Новую, мы снова проносимся мимо древних курганов, в одном из которых по преданию покоится прах князя Олега. Вокруг кургана с воплями бегает тот самый мужик-"афганец", который с такой трогательной покорностью участвовал в творчестве капризной московской фотохудожницы. На этот раз он бросился на помощь старухе, у которой убежала с привязи коза. Крики их и причитания, наверно, еще долго разносились над крутыми террасами Волхова, но мы их уже не слышали. Нас уже ждала другая, следующая Россия.

Следующая Россия

На что она похожа? На Лондон, конечно, не похожа. Да и со Старой Ладогой сходства мало. Даром что рядом и имя одно. Конечно, Старая Ладога априори интереснее туристически, но есть в Новой Ладоге собственное обаяние, которое дорого не продашь, но тем оно и милее. Устроена она незамысловато - городок небольшой, 10-12 тысяч жителей. Сквозная длинная улица - нет, простите, не улица - проспект Карла Маркса, бывший Николаевский, а вдоль него двухэтажные домишки ладожских уездных начальников XIX века да таких же не шибко важных купцов. Их перемежают строения бывшей городской управы, бывшего банка и прочая уездная архитектура. Много домов деревянных - известное дело, весь камень и кирпич уходил на строительство Питера. Первоначальный петровский план Новой Ладоги прост - чистая калька с Петербурга. С севера город ограничивает Екатерининский канал, с юго-востока - седой Волхов, с запада - старый рукав Петровского канала. Посмотришь с высоты птичьего полета - ни дать, ни взять Васильевский остров. И посреди этого острова - "першпектива", наподобие Невского в Петербурге, к которой примыкают параллельные линии коротких улочек, упирающихся либо в Волхов, либо в канал.

Все так и осталось - город будто замер в конце XIX века, засахарился лет эдак сто тому назад и с тех пор меняет лишь вывески сообразно прихоти властей. Случилась здесь когда-то перемена, сбросили пьяные матросы памятник Александру Второму, а спустя двадцать лет водрузили на царев постамент страхолюдного Кирова - вот и вся революция. Дуют те же колючие ладожские ветры, ползают по воде рыбаки в своих постсоветских баркасах, промчится "жар-птицей", как говорили некогда ладожские извозчики, лихой водила по проспекту... И снова тишь, благолепие, лишь редкий смешок девчушек, выбегающих из музыкальной школы, потревожит ладожскую тишину, да скрип колонки во дворе, да отдаленные вопли мальчишек, играющих в войнушку на ржавеющих рыболовецких суденышках - небогатое наследие советского рыбпромхоза.

А свернешь с "першпективы" - на примыкающих улицах за домами вырастают незамысловатые сады-огороды, кудахчут куры, лениво бродят козы, но что удивительно - нет пьяных, валяющихся у дороги в пыльной траве (холодно, наверно?). Нет, кстати, и ощущения деревни. Новая Ладога сознает себя городом, таковой ее и воспринимаешь - несмотря на очевидные атрибуты деревенской жизни. Видимо, этот status quo заложен еще Петром Первым - дух урбанизма имманентен всем его преобразованиям.

Бескорыстный капитализм

Вот и получился, в конечном счете, живой городишко-музей. И есть в нем даже какая-никакая стать - скромная, уездная, так ведь в России не всякий областной центр может статью похвастать, а тут... Тут некогда и производства были - целая верфь да судоремонтный завод. А местный заводик с нерусским именем "АмфиЛаконд" до сих пор выпускает всякие разные конденсаторы, а заодно елочные игрушки. По субботам, как и полагается, на площадях, примыкающих к Гостиному двору, оживает рыночная торговля. Из Петербурга доставляют фрукты, обувь, одежду. Из близлежащих деревень народ подвозит картошку, яблоки, мясо. Но знаменитой ладожской копченой рыбой торгуют за городом, на Мурманском шоссе, у моста через Волхов, на перекрестке меж двумя Ладогами.

"Лет десять назад я продал квартиру в Петербурге и купил себе дом, тут неподалеку от Ладоги. Ну, и чтобы не скучать, четыре улья поставил. Даже и не думал, что столько меду будет. Все же холодно у нас. Да, видать, луга тут хорошие, ну и секреты кое-какие у меня есть, ноу-хау. Лишний мед друзьям и соседям раздам, что-то себе оставлю, а остальное приходится продавать", - рассказывает бывший петербургский инженер Николай Евгеньевич.

Душистый, тягучий до бесконечности, абсолютно, кристально прозрачный мед. Белого клевера мед. Денег стоит смешных. Ему бы, пасечнику этому, еще дюжину ульев поставить - с его-то "ноу-хау". Да только ему и так хорошо - он и продает-то по необходимости, чтоб не пропало, - никакого капитализма с этим народом не построишь.

Впрочем, основу рыночных отношений, понятие кредита местный люд освоил легко. Сметану в магазине (мороженое в кафе, пиво в баре, сигареты в киоске) "свои" легко могут взять в долг. И без процентов. Такой вполне кредитоспособный капитализм, а проценты никому не нужны.

Риторический вопрос

Самое видное здание в городе - школа. Огромный параллелепипед сверкает свежей желтой краской, рядом бурно кипит строительство нового спортзала. Душа радуется, но уму не понятно, почему так хорошо здоровым детям из Новой Ладоги и так плохо нездоровым сиротам из Старой. И самое обидное, что вопрос этот из разряда риторических.

Рыбацкое счастье

"Кому сегодня свечку поставить, Константиновна?" - улыбаясь, застыл над худенькой старушкой здоровенный рыбак - из местных, судя по его пропахшей рыбой и тиной робе. "Поставь апостолам Петру и Павлу, - крестясь, советует ему старуха. - Видишь, у них пусто, ни одной свечи". - "И чего, много наловлю, Константиновна?" - сомневается рыбак (а ведь, на самом деле, в России основателей христианской церкви народ почему-то не жалует). "Ты и так, дурак, много наловишь - больше, чем продашь, тебе и не нужно", - сурово и практично наставляет его старуха.

Главное разочарование - угасающий рыбацкий промысел. О былом величии напоминают только печальные журавли высоких портовых кранов да ржавеющие катера. Есть, правда, пара рыболовецких колхозов, но хозяйство их не впечатляет. У въезда в городок, тем не менее, имеется частный клуб с мотелем и мариной, на которой красуется пара дюжин вполне роскошных катеров. "Хороший бизнес, - соглашается Борис, девятнадцатилетний паренек, подрабатывающий чернорабочим на марине. - И не хлопотный. Я практически один со всем управляюсь. Лет через десять тут таких много будет. Рыбы навалом, а местные только рады будут, если не браконьерить. Народ здесь не безразличный, как бы добрый. Короче, рыбаки по жизни".

В ожидании теплоходов

Новая Ладога, вообще, представляет собой довольно редкий экземпляр провинциального городка, который не вписывается ни в образ гоголевской России, ни салтыковской, ни некрасовской. Есть в ней, правда, что-то от гармонии Иннокентия Анненкова, есть даже какая-то гумилевская офицерская осанка (как-никак генералиссимус Суворов начинал здесь свою карьеру), даже нечто пушкинское - та воспетая им гордость мещанского происхождения. Ровесница Российской империи, свидетельница кипучих петровских реформ, она - не родня остальному русскому Северу, протянувшемуся от Ладоги Старой до Великого Устюга. По Бродскому, родившись в империи, нужно жить на ее окраине у моря. С этой точки зрения, Новая Ладога - идеальный приют для внутренней эмиграции.

Директор краеведческого музея Мария Сугоняева сама обстоятельно проводит экскурсию для каждого посетителя, а после поит в своем кабинете чаем с душистыми ватрушками с местного хлебозавода. Музей в буквальном смысле завален экспонатами. "У нас половину экспозиции местные жители сделали (как подтверждение ее слов, на стене у входа висит список дарителей, который обновляется каждую неделю. - Т.Х.). Огород копают и несут нам всякие находки. А эти алтарные врата я сама зимой на санках тащила с того берега через Волхов. В общем, хорошо живем, дружно".

"Что нам нужно, так это причал, - сетует Николай Евгеньевич, бывший рабочий завода "АмфиЛаконд". - Он когда-то был, и подходили к нему теплоходы, а сегодня - видите, что от него осталось? А новую пристань построить - снова теплоходы ходить начнут. Сразу лучше будет". Надо сказать, все ладожане, кого ни спросишь, искренне уверены, что новый причал заметно поправит их экономическое положение, и сомневаться в первоочередной его необходимости кажется кощунством. О старой пристани сегодня напоминают лишь гнилые мостки да заброшенный металлический павильон, выполнявший функцию речного вокзала. Но на одной из стен вместо классических скабрезностей виднеется одинокое патриотичное граффити - St-Ladoga. Похоже, для местных жителей она и правда святая.

Старая Ладога - Новая Ладога - Петербург