Вагнерианцы из подворотни

Хамство и нарушение всевозможных приличий элегантно сочетается у "Раммштайна" с чрезвычайной осторожностью

"Раммштайн" по-немецки - "каменный таран". Или камень, укрепленный в острие деревянного тарана. Или каменная тумба, установленная на границе проезжей и пешеходной частей шоссе. Или название города. А вот это уже посерьезнее - аллюзия. Берлинские парни, взявшие в 1993 году это название для своей рок-группы, всеми силами отнекивались от подобного толкования: "Да вы что! Да у нас и в мыслях такого не было. С чего вы это взяли?"

Раммштайн - городок в Западной Германии, где в 1988 году проходили показательные испытания военно-воздушных сил НАТО. Во время этих испытаний два истребителя воткнулись друг в друга и рухнули на трибуны, полные зрителей. "А город подумал, а город подумал: ученья идут..."

Хамство и осторожность

Да, да, парни из восточного Берлина оправдывались изо всех сил - мол, случайное совпадение, мы и знать не знали про этот Раммштайн. Но, поотнекивавшись, все-таки съездили в городок, и солист группы Тиль Линдеманн написал песенку "Раммштайн", ставшую, как это принято было говорить в прошлой жизни, визитной карточкой вокально-инструментального ансамбля.

Хамство и нарушение всевозможных приличий элегантно сочетаются у "раммштайновцев" с чрезвычайной осторожностью. Как сказал клавишник группы Флакке (Христиан Лоренс), объясняя использование группой старых мелодий, "уж если сперли, то главное, чтобы никто не заметил, откуда...".

Песенка про Раммштайн получилась у Линдеманна хоть куда. Ее ревут, подпевая солисту, фанаты группы в Америке, России, Бразилии, не всегда понимая, что такое они выкрикивают: Rammstein! Ein Mensch brennt Rammstein! Fleischgeruch liegt in der Luft Rammstein! Die Sonne scheint... Ну и так далее, в сопровождении вспышек доподлинного пламени.

В переводе это великолепие означает приблизительно вот что: "Раммштайн! Там человек горит. Раммштайн! Запах горящего мяса. Раммштайн! Сияние солнца! Раммштайн!" Перевод неточен. С переводами песен "раммштайновцев" - проблемы. Тиль Линдеманн, бывший пловец, и нынче старающийся каждое утро проплывать свои полтора километра, пироман и пиротехник, пишет неплохие стихи. И, как всякие неплохие стихи, его тексты непереводимы.

Зрители орут их, повторяя за Тилем, поскольку улавливают ритм, поскольку и без перевода чувствуют, чтобы не сказать чуют, о чем там под гром барабанов, гул гитар и всполохи пламени повествуется. Самая знаменитая песня "Раммштайна" запоминается без перевода: Du... Du hast... Du hast mich... Du hast mich... Du hast mich gefragt...

Перевод

К чему перевод, когда и без того прекрасно слышно, что речь идет о скандале, о резком и бесповоротном разрыве отношений? Речь нарастает лавинообразно. К одному слову прибавляется другое, третье. Человек сдерживается, чтобы не выругаться. Вместо ругани между одним словом и другим грохотанье всей музыкальной и пиротехнической машинерии.

Фактический перевод был бы такой: "Ты... (трам-та рарам-там! такая сякая!) Ты меня... (барабаны и вспышки огня) Ты меня задолбала... (пламя, гитары и клавишные) Ты меня задолбала... (та же ремарка) Ты меня задолбала своими вопросами (Трам Та РаРам!)" Но даже этот адекватный перевод не передает всех фокусов, которые вытворяет Линдеманн с немецким языком.

Он превращает настоящее время (Du hast - "ты имеешь") в прошедшее (Du hast gefragt - "ты спрашивала"); он играет на том, что - чуть вытяни sss в немецком слове hast - "имеешь", и получится hasst - "ненавидишь". Красиво получится! Ты меня не просто "имеешь", ты меня - ненавидишь, потому что нельзя же так издеваться над человеком, которого любишь. Не приставай, так сказать, ко мне с вопросами, тебе все равно, а мне - больно.

Томас Манн и дискотека

Когда-то давным-давно, а именно в 1914 году, классик немецкой литературы Томас Манн жаловался: победа рационалистической цивилизации над иррациональной культурой неизбежна; дух цивилизации - литература, а дух культуры - музыка. Литература непременно победит музыку.

Я бы привел автора "Волшебной горы" на концерт "Раммштайна", состоявшийся 26 ноября в петербургском СКК, и всенепременно спросил бы создателя "Доктора Фаустуса": "И как вам эта народная гулянка с пивом, песнями и фейерверком? Как вам этот реванш музыки над литературой, это возмездие варварства за побежденную цивилизацией культуру?"

Что бы в этом случае ответил Томас Манн - не знаю... Опознал бы он в шестерых полуголых, черт знает что выделывающих на сцене парнях законных, прямых наследников его любимого композитора Рихарда Вагнера? Или, может быть, сына и внука гамбургских бюргеров слегка качнуло бы от вагнерианцев из подворотни; шатнуло бы в сторону от восточно-берлинской шпаны, выучившейся неплохо, но очень уж громко лабать?

В том же 1914 году Томас Манн с воодушевлением и радостью вспоминал, как попал в Милане на концерт Вагнера под открытым небом. Противники Вагнера орали "Долой!" (Basta!), сторонники вопили: "Да здравствует!" (Eviva!). В воздух взлетали трости и шляпы, молодого немца крепко сдавили пылкие итальянцы, но Томасу все это ничуть не мешало! Наоборот! Та боевая, яростная музыка, которую сочинил Вагнер (вспоминал спустя много лет Томас), нуждалась в таком антураже.

По-моему, Томас Манн описал будущую дискотеку. Поэтому мне и захотелось отвести его на концерт группы "Раммштайн", чтобы поинтересоваться: "Как вам такой итог вагнерианства?" Неужели Манн согласился бы с безукоризненной в логическом отношении шуткой Петра Вяземского: "Я понимаю, что музыка Вагнера - это музыка будущего. Я только не понимаю, почему меня заставляют ее слушать сегодня?" А мы - люди этого будущего, мы - притерпевшиеся. Нам нравится.

А кому бы понравилось еще?

Представление понравилось бы Владимиру Маяковскому. Не просто понравилось! Маяковский наверняка захотел бы, чтобы Тиль Линдеманн, выучив как следует русский язык (выучил же несколько слов: Spasibo bolschoe! My ne igraem, Govno и Prygaj, prygaj suda), проорал, пуская под потолок шутихи: "Мама! Ваш сын прекрасно болен. Каждое слово, даже шутка, которую изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка, из окон горящего публичного дома!" Эстетика "Раммштайна". А какой бы клип сняли "раммштайновцы", если бы спели такие стихи Владимира Владимировича: "А нам предложи на старьё меняться, так мы не Корнеля с каким-то Расином, родного отца обольем керосином и пустим в улицы для иллюминаций". Впрочем, нет... Такой видеоклип даже для "Раммштайна" был бы чересчур.

Они могли запузырить какую-то нацистскую мерзость, вроде "Олимпии" Лени Риффеншталь, под собственную версию чужой песни "Раздетая", чтобы в конце вместо нацистского флага взвился американский - все эти фокусы "раммштайновцы" проделывали. Но чтобы родного отца... керосином? Нет, это ноу-хау навечно останется у Маяковского.

Клавишник Флакке (Христиан Лоренс) не врал и не кривил душой, когда говорил о том, как ему нравятся 1920-е годы в Германии - время Брехта и Вайля. И действительно, многие баллады раннего Брехта написаны словно бы для "Раммштайна". Например, "Баллада о девке Ивлин Ру". Очень хорошо представляешь себе, как Линдеманн рычит в микрофон всю эту историю про Ивлин Ру, слишком святую для ада, слишком грешную для рая: "Плясала ночью, плясала днем! / Шаталась бледна, как мел. / Юнга, матросы и капитан, / Каждый ее имел..."

Рык

В том-то и дело, что Тиль Линдеманн вовсе не рычит и не орет. При всем грохочущем неистовстве, при всех взрывах и сполохах голос Линдеманна остается спокойным. Он очень громко докладывает, объясняет ситуацию: Getadelt wird wer Scsmerzen kennt - "Чаще всего упрекают того, кто узнал, что такое боль..." или отдает приказ: Feuer frei! - "Огонь!"

Линдеманну приходится быть предельно спокойным и собранным, как и всем, кто играет с огнем в прямом и переносном смысле. В песне Feuer frei! каждый припев он вскидывает руки, к которым прикручены маленькие, но мощные огнеметные устройства, - и вверх взлетают два столба огня. Производя подобные эффекты, надо быть спокойным, как пульс покойника.

Наверное, многолетние занятия спортом приучили Линдеманна владеть собой среди грома и грохота и очень спокойно выговаривать слова. Слова - удивительные для того, под чьи песни нет-нет да и вскидываются руки в нацистском приветствии. Сам видел в зале СКК совершенно опупевшую парочку, воплем "Русское!" и "Хайль" приветствующую любимую группу.

Вместе с другими фанатами два друга славно спевали следом за Линдеманом: Bestrafe mich! Bestrafe mich... Лучшей эстетической шутки я не встречал уже давно. Со сцены несется: "Покарай меня! Покарай меня! Твое величие унижает меня. Тебе позволено быть моим палачом. Бог дал. Бог и взял. Только дает он тому, кого он любит. Так покарай же меня! Покарай!", а зал радостно подхватывает: Bestrafe mich!

Юмор все ж таки черный. Как-то даже не по себе становится. Нельзя же так громко просить хором, всем залом: "Оштрафуй! Оштрафуй меня!" А ну как услышит и оштрафует?