Лев лесов

Если и есть такой фантом, такая идеальная конструкция, как питерская культура, то Лев Лосев воплощает ее "с подлинным верно"

У него отличное поэтическое имя. Имя, вписанное в фамилию - ЛосЕВ. Лев Лосев. Имя, ставшее осью фамилии. В конце концов, кто у нас, на севере, коронованный и добрый царь леса? Кто у нас - лев лесов? Лось. Лев Лосев начинал писать в конце 70-х. Первая его книга, "Небесный десант", вышла в Америке с предисловием Бродского. Из СССР он эмигрировал в начале 80-х. Работает сейчас в каком-то американском университете, пишет стихи.

Питерский поэт

Новый сборник его стихов, "Как я сказал", вышел в питерском издательстве "Пушкинский фонд". Это идет Льву Лосеву, поскольку если и есть такой фантом, такая, как это принято сейчас говорить, идеальная конструкция, как питерская культура, то Лев Лосев воплощает ее "с подлинным верно". Перечислять черты этой самой культуры странно, но что поделаешь, вот они: не показная, естественная образованность; ироничность, не дающая ни улыбке превратиться в развеселый гогот, ни пафосу оборваться патетической истерикой; коротко говоря, воспитанность, чувство меры. Здесь даже матерятся невинно.

"Бывает, мужиков в контору так набьется - / светлее солнышка свеченье потных рож. / Бывает, человек сызранку так напьется, / что все ему вопит: "Ты на кого похож?" / "Ты на кого похож?" - по-бабьи взвизги хора / пеструх-коров, дворов и курочек-рябух. / "Я на кого похож?" - спросил он у забора. / Забор сказал, что мог, при помощи трех букв". В общем, довели человека. Смешная жанровая сценка - прежде всего изящна. Грубый мир очерчен не жеманным, наоборот, очень точным, но очень воспитанным карандашом. В этом смысле Лосев напоминает своего друга - Сергея Довлатова. Американский критик изумительно написал о довлатовской прозе: "Его герои горят в том же аду, что и герои Достоевского, но значительно веселее".

Прощание с друзьями

Этот "веселый ад" Лосев очертил в стихотворении, посвященном Довлатову: "Я видал: как шахтер из забоя, / выбирался С.Д. из запоя, / выпив чертову норму стаканов, / как титан пятилетки Стаханов. / Вся прожженная адом рубаха, / и лицо почернело от страха". Лосев не просто изобразил "веселый ад", он с психологической дотошностью продемонстрировал, почему этот ад связан с выстроенной, как стихи, прозой Сергея Довлатова.

"Ну а трезвым, отмытым и чистым, / был педантом он, аккуратистом, / мыл горячей водой посуду, / подбирал соринки повсюду. / На столе идеальный порядок. / Стиль опрятен. Синтаксис краток". Опрятность стиля, краткость синтаксиса - средство и способ защититься от ада, подступающего не только извне, но и изнутри: "Он ведь знал, что в любую минуту / может вновь полететь, задыхаясь, / в мерзкий мрак, в отвратительный хаос".

По-моему, это лучшая эпитафия, посвященная Довлатову. В сборнике вообще немало эпитафий, так что он вполне мог быть назван "Прощание с друзьями": "С чего бы вдруг? Приснился мне Сапгир, / как будто на приеме в пышном зале. / Я подхожу. "А мы друг друга знали", - / я говорю. Но он меня забыл..." Барочный московский поэт Генрих Сапгир, писавший смешные стихи для детей и издевательские - для взрослых, изображен совсем не так, как питерский литератор. Вместо ада - рай. Вместо шахты - облака, позлащенные солнцем. "Вокруг него клубятся облака / и - наискось - златых лучей обвалы. / Да это рай! Да, рай для добряка- / поэта, объедалы-обпивалы. / В костюме, в галстуке, не на меня глядит - / на водочку на донышке стакана. / И так беззвучно говорит: Осанна! / И неподвижно в облаке летит".

Интонация

Лосев в совершенстве владеет разговорной интонацией, которая естественно переходит в стихотворный размер. Разговор, беседа на глазах, на слуху у читателя превращаются в стихи. Иногда стихи словно бы врываются в середину разговора, которого читатель не слышал, но вполне может вообразить: "При чем тут Ленин, эсеры, Бунд? / Не так беспощадно-бессмысленный бунт / делался до сих пор. / А выйдет субтильный такой мужичок, / почешет рептильный свой мозжечок / да как схватит топор!" Сразу видишь "предшествующее событие": сидят интеллигентные, неглупые, начитанные люди не без монархизма, не без антисемитизма, такого... в цивилизованных рамках, сидят и разговаривают: "Но, конечно, Ленин... Конечно! Гений! Гений политики, гений зла, разрушения, но гений - этого нельзя не признать. Без него ничего бы не получилось..." - "Нет, нет! Ленинское злое семя упало в подготовленное не им лоно. Эсеры! Вот кто своими бомбами, пропагандой расшатал государственность в России... Недаром именно их аграрную программу Ленин взял в качестве своего демагогического декрета о земле..." - "А евреи? Не надо забывать о еврейском элементе русской революции. Ведь Бунд..." Вот тут молчавший до сих пор человек не выдерживает: "При чем тут Ленин, эсеры, Бунд?" Et cetera...

Иногда стихи начинаются словно ответ на невинный непоэтический бытовой вопрос, скажем: "Как провели отпуск?" - "Как турист прокатился с женой по Испании..." А завершаются настоящим пиитическим, старомодным пафосом. Нет, нет - пафос Лосев разрешает себе на четыре строчки - не больше. И не в финале - в середине. Финал, как и положено у Лосева, - печальный.

"Против слова "Испания" выставим галочку / и по этому поводу выпьем маленько. / И попросим испаночку сбацать цыганочку - / фламенко". Стихотворение называется "Испанский пейзаж с нами" - оно мне представляется жемчужиной сборника. Его можно разбирать построчно, распутывать все ассоциации, связанные Лосевым в один безошибочный узел, - и все одно - до главного, сказанного поэтом, не добраться. Останется ощущение чуда: ворчащий на недостатки испанского общепита пожилой человек превращается в поэта, и обратно - в ворчуна-туриста. "Как турист прокатился с женой по Испании..." (Слушатели уныло вздрагивают. Так и есть, сейчас начнется: вино - кислятина, жратва - три с минусом. Тоже мне - Евросоюз...)

"Пил плохое вино и закусывал постно..." И все эти "жалобы туриста" не внезапно, но совершенно закономерно прорвутся таким реквиемом по убитой фашистами Испанской республике, что читатель снова вздрагивает. На сей раз не уныло.

Лосев, Лев. Как я сказал: Шестая книга стихотворений. - СПб.: "Пушкинский фонд", 2005. - 64 с.