Шипящая опера Тадаси Судзуки

Из еврипидовской пьесы о том, что с богом лучше не ссориться, даже если ты царь, а бог - твой родственник, Судзуки сделал историю о создании тоталитарной секты

Первым этот сценический фокус использовал К.Р. - поэт и великий князь Константин Романов. Главный герой, помянутый в названии пьесы, не появляется на сцене. Вокруг него крутится все действие, но его на сцене нет. Придумал этот фокус К.Р. исключительно по цензурным причинам. Он написал пьесу про Христа "Царь Иудейский", а Христа в православной России на сцене изображать было нельзя.

К.Р. этот модернистский трюк не помог - "Царя Иудейского" все одно запретили, но начало было положено. Пьеса и спектакль "Дионис" лауреата Международного чеховского фестиваля 1998 года знаменитого японского театрального режиссера Тадаси Судзуки встраивается в тот же ряд. Скажем гекзаметром, эдак по-еврипидовски (пьесу Еврипида "Вакханки" использовал японец): "Нельзя ведь бога смертному играть".

Другая пьеса

Да, "Дионис" Судзуки по сравнению с еврипидовскими "Вакханками" - другая пьеса. И дело не только в том, что японский режиссер, подумав о современных вечно спешащих зрителях - темп, господа, темп - сильно сократил трагедию древнего грека, причем выбросил самые волшебные сказочные места. Рассказ Диониса о том, как его маму, фиванскую царицу Семелу, случайно испепелил папа Зевс, а недоношенного Диониса успел спасти, зашить в собственное бедро и доносить до нужной кондиции, - оказался за бортом.

Рассказ вестника о том, как Дионис, арестованный его врагом и родственником фиванским царем Пенфеем, учинил пожар во дворце и бежал; другой рассказ вестника об обманутом Пенфее (Дионис заманил беднягу на игрища вакханок, взгромоздил на елку, после чего обратил внимание дам на то, что за ними подглядывают), - все это Судзуки купировал.

Он не просто укоротил пьесу. Он придал ей больше безумия и жестокости. И сама-то по себе последняя трагедия последнего великого трагика древней Греции достаточно безумна и жестока, Судзуки и вовсе превратил ее в абсурдистскую драму. Еврипид рассказал историю про то, как жестокий и хитрый бог Дионис наказал жестокого и тупого тирана Пенфея. Наслал морок на его город, в результате чего мать Пенфея Агава убила своего сына.

У Судзуки нет Диониса. Сказочных, волшебных объяснений происходящих событий - нет. А раз их нет, то от представления веет чуть ли не первобытной или, наоборот, совсем уж современной, едва ли не футурологической жутью. Еврипид легко поддается такой операции. Он - самый современный из трех великих древнегреческих трагиков. Он жил во времена Пелопоннесской войны, когда два греческих города-государства, Афины и Спарта, недавно победившие общего врага - персов, деловито, умело и многолетне мутузили друг друга.

Мир - накренен, сдвинут по фазе, безумен - вот главная тема Еврипида. Вот почему его пьесы с легкостью можно пересказать бытовым, сниженным говорком; вот почему его пьесы с легкостью поддаются модернистским и постмодернистским экспериментам. Из трилогии Эсхила не выбросишь Прометея; без Эдипа не обойдется трагедия Софокла. "Вакханки" Еврипида без Диониса стали еще жутчее и убедительнее.

Все равно как взять и выкинуть из "Горе от ума" Чацкого. Назвать представление "Чацкий", кое-какие реплики Александра Андреевича раздать другим персонажам, под конец пустить за сценой монолог невидимого главного героя: "Карету мне, карету!" - и тогда получится, что этот самый Чацкий - ум, так сказать, совесть и честь вконец отупевшего московского барства. Такую же штучку можно провернуть с "Гамлетом" или "Ревизором"... Но Судзуки с Шекспиром, Грибоедовым и Гоголем не экспериментировал, а над Еврипидом - поработал. Неплохо вышло.

Ноу-хау

Ноу-хау на аннигиляцию главного героя в уже существующих пьесах остается за ним. Его пьеса начинается не так, как у Еврипида. У Еврипида вначале на сцене появляется Дионис и жалуется: мол, вернулся в родные Фивы, а здесь меня не чтят; кузен зазнался, де, знать не знаю такого бога, Диониса. Зевса - знаю, Афину - знаю, а Диониса - он же Бромий, он же Вакх, он же Дифирамб, он же Лиэй - не знаю. Ладно, заделаю я ему козу-дерезу - тоже мне, большой начальник... Для начала сведу с ума всех женщин Фив во главе с его мамой и моей тетей Агавой, пускай побегают по горам и долам с тирсами и тимпанами, в шкурах молодых оленей, а там видно будет...

Судзуки начинает in media res, с середины действия - без долгих прелюдий. Появляется Кадм (Косуки Цутамори), дед Пенфея, и сообщает, что оделся соответствующим образом и готов приветствовать нового бога. Следом за Кадмом медленно-медленно не входит, а вплывает царь Пенфей (Ёити Такемори) и принимается на чем свет ругаться: де, бабы совсем сдурели, побросали все дела и занятия, натянули небриды (шкуры молодых оленей) и шастают по горам, бычка по дороге растерзали, еще что-то учинили противоправное. Ну, я им устрою дискотеку. О, дедушка! А ты куда?

Какой такой новый бог? Знать не знаю, ведать не ведаю. Поймать, остричь, обрить, допросить, посадить, побить проходимца. Тут-то и обступают Пенфея шестеро жрецов, которым розданы реплики Диониса. В белых хламидах с густо набеленными неподвижными лицами-масками они движутся как автоматы (да они и есть автоматы), заряженные чужой волей. Только чьей? Того, по чьей воле они действуют, на сцене нет.

Кто из них - главный, кто - зачинщик? Они огрызаются на каждую реплику царя, попросту издеваются над ним, а он бессилен. Он вертится среди обступивших его зомбаков: кого хватать? Как было сказано в одном советском фильме: "Всех не перевешаешь". Всех не перехватаешь. Схватишь одного - вышмыгнет следующий... дионисиец.

Опера и балет

Я так разухабисто излагаю происходящее, поскольку надо же найти противовес тому мраку, что пер со сцены. При том что это был невероятно красивый, величественный мрак. Соединение необычной оперы и необычнейшего балета. Шипящая, хрипящая опера и стелющийся балет.

Не знаю, как это должно звучать по-древнегречески, но у Судзуки получаются густые заросли "щ", "х" - словно змеи повисли над сценой, целый лес шелестящих змей. Это шипение преобразовано в пение, удивительное шипяще-хрипящее пение. Поначалу я думал, что дело в японском языке, но когда на сцену вышла рыжеволосая Агава (Эллен Лаурен), понял, что ошибся.

Огромная, великолепно владеющая своим телом и голосом, она исполняла свою партию по-английски. Именно партию, как в опере, а не роль - как в спектакле. Трудно представить, чтобы один герой в спектакле говорил по-итальянски, а другой - по-русски, а в опере - почему нет? Но все одно ее партия звучала тем же шипяще-хрипящим стоном.

Судзуки выкинул из текста упоминание о том, что вакханки подпоясывались прирученными змеями, которые лизали щеки хозяек; зато он этих змей разместил в горле у своих артистов, которые и по сцене стелются, как мускулистые красивые змеи. У Пушкина было великолепное определение европейского балета: "душой исполненный полет". Здесь - никакого тебе полета. На всех длиннющие широченные одежды, и потому кажется, что персонажи не идут, а надвигаются, наплывают. Вакханки, например, движутся медленно-медленно, за ними ползут огромные бело-красные подолы их одежд, только руки женщин выделывают что-то резкое, безжалостное, наотмашь-мозги-вышибающее, сходу-плечи-выворачивающее.

На этом построена вся пластика представления - на сочетании медленного стелющегося движения и резкого, хекающего, как при ударе саблей или топором, жеста. Словно лесная кошка или кобра ползет-ползет по суку, извилистому и чудному, а потом ка-а-ак врежет! Или если длить метафору: лиана ожила и стала расти чуть быстрее, а вслед за тем метнулась змеей.

Тоталитарная секта

Из еврипидовской пьесы о том, что с богом лучше не ссориться, даже если ты царь, а бог - твой родственник, Судзуки сделал историю о создании тоталитарной секты. Пенфей потому и заморочен жрецами, что невозможно воевать с тем, кого нет, кто растворен в массе, в толпе. Поэтому психологически убедительно выглядит ситуация, когда отчаявшийся Пенфей соглашается на подсказку-провокацию одного из жрецов: мол, оденься женщиной, проберись к ополоумевшим бабам, подсмотри, что они там вытворяют, - может, и поймешь, в чем сила этого самоновейшего бога.

Что Пенфей и делает - себе на гибель, маме на горе, жрецам во утешение... Обезумевшие женщины раздирают соглядатая на кусочки, голова достается маме - Агаве. Когда морок рассеивается, Агава видит, что у нее в руках, сильно расстраивается (от горя аж на мостик становится, что при ее росте выглядит на редкость внушительно), но сделанного не воротишь.

Судзуки учел то, что женщины, в силу особенностей их психики, более всего подвержены тоталитарной пропаганде, когда выстраивал свое представление. То, что речь идет именно об этом - о зарождении чего-то страшного, бесчеловечного, истерично-темного, властвующего сильнее, чем царь, рвущего все человеческие узы и связи, - доказывает голос невидимого Диониса, который Судзуки пустил над сценой дважды: в середине представления и в конце, чтобы все узнали.

Истеричный вопль, заколоченный в гекзаметр, но от этого не делающийся менее истеричным: мол, я - бог, я накажу всех, кто мне не поклоняется, - и тому подобные угрозы. Модуляции-то знакомые. Гитлер, разумеется.

"Дионис" - постановка и сценография Тадаси Судзуки по пьесе Еврипида "Вакханки". 4, 5 марта на сцене Александринского театра