С журавлями в небе

Мир Шагала - соединительное звено между безысходным отчаянием Франца Кафки и отважным бурлеском Чарли Чаплина

Он родился в 1887 году в Витебске. Учился из рук вон плохо. Заикался, болел, еле-еле окончил городское училище. Захотел стать художником. Мать отвела его к витебскому художнику, владельцу городской школы рисования Иегуде (Юрию) Пэну. Родня была не в восторге от выбора Марка. Кроме всего прочего, ортодоксальный иудаизм запрещает изображение живых существ. Моисей заповедал ясно: ты не должен изображать ни того, что на земле, ни того, что под водой, ни того, что в воздухе. Вообще-то художник Шагал не нарушил этот запрет. Он - фантастичен, как набожные евреи - резчики по камню или рисовальщики миниатюр в священных книгах. Изображенное им живет не в воде, на земле и в воздухе, а в его душе, оно готово превратиться просто в украшение, в узоры; вот он и занялся в конце жизни витражами, керамикой, мозаикой, коврами. Но кто же в начале века мог предвидеть такой поворот? Кто мог предположить, что из заикающегося нервного парня получится всемирно знаменитый художник?

En masse и en corpusculle

Картины Марка Шагала, экспонирующиеся на нынешней выставке в павильоне Бенуа Русского музея, можно не разглядывать, лишь пробегать глазами, схватывая их en masse, не вдаваясь в детали и подробности, как смотришь на красочный пестрый ковер. А можно вглядываться в картины Шагала тщательно, en corpusculle, рассматривать каждую деталь, каждую корпускулу. И тот, и другой подходы верны. Вот знаменитая "Прогулка" 1918 года. Если быстро проскочить мимо этой картины, схватываешь основное, сказочное, чудесное, разноцветное. Мужчина, твердо стоящий на земле, держит за руку парящую в небе женщину. Вокруг - зеленые холмы и зеленые дома, вдали на одном из зеленых холмов - черная корова. Один из домов - розовый. Вот и все, что можно увидеть, проскочив мимо этой картины.

И это будет (повторюсь) правильно. Ощущение пестрого веселого чуда, летящей, воздушной свободы останется - это главное. А можно и подзадержаться у картины, разглядывать ее долго, корпускулярно. Тогда обнаружатся красная смятая скатерть, графин и бокалы с вином у ног мужчины, его дурацкая клоунская улыбка, печаль летящей женщины и птица, которую мужчина зажал в руке.

Здесь уже можно фантазировать. Ну понятно: вышли на прогулку, дернули, как положено, баба "полетела", а мужик еще на ногах, не скоро "взлетит". А может, это опровержение-иллюстрация поговорки "Лучше синица в руках, чем журавль в небе"? Я, мол, поймал свою синицу - вот она, у меня в руке. Почему? Потому что погнался за журавлем в небе - за славой художника в Париже, за дочкой богатого ювелира; за всем тем, что не для меня, витебского еврея, сына рабочего продуктового склада и хозяйки бакалейной лавки, - и все это добыл.

Сuгriculum vitae

В 1907 году Шагал отправился на свой страх и риск в Петербург. Черта оседлости, паспортный режим... Еврей Шагал не мог без особой надобности жить в столице Российской Империи. Но кое-как жил, выправляя справки, давая взятки, один раз загремел в кутузку. Учился сначала у Рериха, потом у Льва Бакста. Депутату Думы, кадету, либералу, журналисту Максиму Винаверу понравились первые картины Шагала. Он купил две, а самому Шагалу помог перебраться в Париж. До этого нищий художник приезжал ненадолго в родной Витебск, познакомился там с дочерью ювелира, Беллой Розенфельд, и полюбил ее. А она - его. Родители были, понятно, против. Тогда он уехал в Париж, столицу живописи, и вернулся в Витебск спустя несколько лет, в 1914-м, когда про него уже писали стихи Блез Сандрар и Гийом Аполлинер, когда Шагалу казалось, настоящая, конвертируемая слава совсем близко...

В 1914-м началась война. Парижский художник застрял в Витебске надолго, зато получил наконец-то согласие родителей невесты. Они поженились. Громыхнула революция, и уже Уполномоченный по искусству города Витебска Марк Шагал выручал из всевозможных неприятностей своих мелкобуржуазных тестя и тещу.

Художник Шагал не нарушил запрет Моисея. Он фантастичен, как набожные евреи - резчики по камню или рисовальщики миниатюр в священных книгах. Изображенное им живет не в воде, на земле и в воздухе, а в его душе

Дальше - ссора с художниками-авангардистами, которых сам же созвал в родной город, ссора с новым местным советским начальством, переезд в Москву, а из Москвы в 1922 году - снова в Париж, и вот там-то пришла настоящая слава. Война, эмиграция в Америку. В 1944 году - смерть Беллы, в 1948-м - возвращение во Францию. В 1952-м - новая жена, Валентина Бродская (Вава) и прямой, безостановочный подъем. Несколько церквей во Франции украшены его витражами. Он сделал три гобелена для зала заседаний израильского парламента - кнессета. В Ницце еще при Шагала жизни был открыт музей только из одних его библейских картин. Умер он в 1985-м в возрасте 98 лет. Когда все это промелькивает в голове, соображаешь: а ведь и впрямь - полет! Недаром он так любил изображать висящих в воздухе людей, животных, предметы. Его судьба - полет. Внизу - под ногами - Витебск или Париж, которые он не уставал изображать, а сам он - летит. Во всех смыслах - метафизическом, психологическом, житейском.

Чаплин и Кафка

Эта выставка - неожиданна. Шагал здесь неожиданен. Не только потому, что собраны все его работы - от самых ранних, где видно, как он был в свое время потрясен Гогеном, до поздних, где Шагал похож на самого себя и ни на кого другого; не только потому, что выставлены его библейские картины, графические работы времен первой мировой войны - раненые, убитые, искалеченные, никаких тебе полетов, одна боль; не только потому, что вывешены его страшные полотна времен второй мировой и Холокоста. Творчество Шагала здесь повернуто к зрителю неожиданной стороной.

Что такое веселое имя Шагал в живописи? Самый легкий, самый воздушный из всех сюрреалистов. Аполлинер, увидев картины Шагала, воскликнул: "Surnaturelle!" (сверхъестественно), чтобы позднее переделать "сюрнатурэлль" в сюрреализм, но сам Шагал отказался присоединиться к сюрреалистам. Слишком они были серьезны, учены. Если вспомнить двух других великих евреев в искусстве ХХ века, Чаплина и Кафку, то в Шагале окажется больше чаплинской эксцентричности, чем кафкианского отчаяния. Между тем на нынешней выставке было продемонстрировано, явлено, что кафкианского у Шагала не меньше, чем чаплинского, что мир Шагала - какое-то странное соединительное звено между безысходным отчаянием Кафки и отважным бурлеском Чаплина.

Когда проходишь всю экспозицию и возвращаешься к первому залу, к эмблематической для Шагала, хрестоматийной "Прогулке", замечаешь, что ведь и эта картина грустна. Ничего не знающий ни про Беллу Розенфельд, ни про Марка Шагала внимательный зритель все равно заметит, до чего печальна и хрупка летящая женщина. Дурак-мужчина лыбится почем зря, думает, что у него в руках синица, а она - улетит. Оставит его с журавлями в небе.

Первая жена

Это и есть тема выставки. Художник и его первая жена - первая и главная опора, его муза. Огромная картина на выставке посвящена Белле. Едва входишь в залы, то по правую руку видишь - "Продавец газет" образца 1914 года, а прямо перед тобой - "Портрет Беллы в белом воротнике". Над зеленой кипенью леса высится прекрасная женщина в черном платье с белым воротником и белыми крагами. Женщина смотрит вниз, туда, где у подножия леса стоит старушка и держит за руку малыша. Причем красивая великанша не кажется грозной, устрашающей, каким-то чудом Шагал умудряется соединить в ней монументальность и изящество, хрупкость и силу.

Шагал - афишен, плакатен, поэтому не страшно и не оскорбительно написать: перед зрителем лучшая афиша, лучший плакат к еще не снятому фильму Тарковского "Зеркало". Это ведь не просто картина. Это - картина-заклятие. Дескать, ты постареешь, будешь держать за руку нашего внука, но для меня ты останешься молодой, ты останешься добрым духом нашего мира, нашего дома. Шагал ошибся. Заклятие не подействовало, Белла умерла. Несколько месяцев Марк не мог работать, потом подготовил к печати воспоминания Беллы "Горящие огни", снабдил книгу своими иллюстрациями, потом... втянулся в жизнь без Беллы, но забыть ее не мог. Это была его производительная рана, его единственная неудача посреди сплошных удач.

Вторая главная картина выставки - "Двойной портрет с бокалом вина". Почему - главная? Да хотя бы потому, что ее видно от самого последнего зала выставки, где показывают фильм о Шагале. То есть саму картину рассмотреть невозможно, но одна деталь - видна. Ярко-красный пиджак художника - весельчака, пижона, усевшегося на плечи девушки в белом подвенечном наряде. Это - самая хулиганская картина Марка Шагала. Судите сами: девушка тащит на своих плечах весельчака. Весельчак в одной руке держит бокал вина, другой прикрывает глаз девушке, наверное, чтобы ей легче было идти. Лицо у гуляки чуть скособочено, и это весьма хорошо. Действительно, хочется врезать нахалу. Нашел себе транспортное средство.

Поза гуляки, улыбка, отставленный в сторону бокал с вином скопированы со знаменитого автопортрета Рембрандта с Сасскией. Только Рембрандт держит свою жену на коленях, а тут жена тащит художника на себе. Не просто тащит, она переносит его через реку. Над этой удивительной парой ангел разорвал дымное небо, благословляя мужа и жену. Причем ангелическая, небесная природа женщины подчеркнута неназойливо, но едва ли не кощунственно: у женщины чулки такого же цвета, что и одежды ангела.

Большего и благодарнейшего гимна жене художника я не видел и не слышал нигде и никогда. Высказывание-то очевидно... Вот что значит быть женой художника - тащить на себе через реку жизни пижона в ярко-алом пиджаке, который еще к тому же играется, глаз закрывает идущей, чтоб было не так скучно идти... Шагал называл Беллу музой своей жизни, но на картине он изобразил ее не музой, а кариатидой, что ли... - той силой, что держит дом и мир. В этом и заключен смыслосюжет нынешней выставки Шагала в Русском музее. Весь невыносимый ужас ХХ века художнику помогла пережить его первая жена. В 1944 году она умерла, но после 1944-го как-то все сделалось полегче...