Юмор анархиста

Луи Андриссен серьезен и насмешлив. Он любит соединять несоединимое - электронную музыку и скрипку, саксофон и альт, оперную сцену и черно-белую корову

Всякий, кто пишет о музыке, попадает в ситуацию анекдота: "Вы любите джаз?" - "Нет..." - "А вы его слышали?" - "Да нет, мне Петрович по телефону насвистал". Ну вот, я сейчас тоже попытаюсь насвистать... Задача облегчается тем, что речь пойдет не столько о музыке, сколько о композиторе.

"С иронией не шутят..."


В Петербурге совсем недавно гостевал знаменитый голландский композитор Луи Андриссен, признанный мэтр, создатель "гаагской школы", классик современного европейского музыкального авангарда. 22 сентября в Голландском институте прошла презентация его книги "Украденное время". 23-го в Эрмитажном театре - концерт.

Оркестр Эрмитажного театра Camerata исполнил "Отпечаток. Барочный концерт", сочинение ученика Андриссена, композитора Мишеля ван дер Аа, затем была показана уморительная короткометражка Холла Хартли New Math(s) ("Новая математика"), саунд-трек к которой сделали ван дер Аа и Андриссен, а завершилось представление сюитой из оперы Андриссена "Письма к Вермееру".

Сам Андриссен, круглолицый, в очках, курносый, поразительно напоминает комического персонажа кино. Если бы он был артистом, то лучшей кандидатуры на роль чудака-профессора в экранизации набоковского "Пнина" не сыскать. Между прочим, голландец очень любит книги Набокова. Правда, не "Пнина", но "Бледный огонь" и "Аду". Еще он любит музыку Стравинского. Оказавшись в Петербурге, пошел в Александро-Невскую лавру и снялся рядом с могилой Римского-Корсакова.

Странные пристрастия для авангардиста или постмодерниста, но он и сам странный. Веселый? Нет, пожалуй, так не скажешь. Ироничный - вернее. Причем добро-ироничный, что создает удивительный, надо признать, эффект. На презентации книги спросили, чем ему так понравились тексты Набокова и ноты Стравинского. Он с ходу ответил: "Иронией... Самое важное, что есть в жизни и искусстве, - это ирония. Шлегель писал: "С иронией не шутят". Шлегель был прав. Иронию открыли сначала древние греки, а потом, заново, в начале XIX века, - немецкие философы, но из-за Стравинского и Набокова можно отнять иронию у немцев и передать русским. Стравинский и Набоков поразительно похожи. Я бы даже так сказал: Стравинский - Набоков музыки".

Kill your darlings

Андриссен хорошо, эффектно говорит. Музыкант, он имеет дело с тем, что невозможно выразить словами, с несказанным, и потому, наверное, умеет выразить и сказать то, что можно сказать и выразить. Его спросили о Петербурге, и он заговорил о том, как похож Питер на Амстердам. Архитектурно, конечно, похож, никак иначе. Потому что пестрая, многорасовая и многонациональная амстердамская толпа нимало не похожа на мононациональную, почти однотонную толпу питерцев.

Андриссен сказал, что более всего в Петербурге его изумил свет. Свет солнца. Он - другой, не такой, как в Амстердаме. Петербург - северный город, и здесь иные свет и тени. Такое может заметить художник, человек, умеющий смотреть. Таков Луи Андриссен, делавший саунд-треки к короткометражкам Марайки ван дер Дамм и Холла Хартли, сотрудничавший с Питером Гринуэем. Он так же хорошо видит, как и слышит. Он любит кино и живопись.

Недаром его последняя опера посвящена художнику, Вермееру. Недаром либретто к этой опере писал самый живописный, художнический кинорежиссер Питер Гринуэй. Сюиту из оперы в обработке Кларка Рэнделла прослушали те, кто пришел 23-го в Эрмитажный театр. Она была несколько затянута. Понятное дело, прекрасную музыку жалко резать и сокращать, но выхода нет: принцип создания сюит сформулировал сам Луи Андриссен: Kill your darlings - "Убей свое любимое!"

Луи Андриссен так и остался анархистом по сердечной склонности и убеждениям. Тому прекрасный пример - саунд-трек к короткометражке New Math(s), который Андриссен сделал со своим учеником

Саму бы оперу увидеть и услышать! Не только из-за постановочных эффектов, хотя Гринуэй вместе с Андриссеном чего только не напридумывали! Черно-белая корова бродит по сцене, по гигантским красивым буквам женских писем, в конце спектакля всю сцену заливает вода и водопадом льется в оркестровую яму. Главное, что все эти постановочные эффекты оправданы, встроены в фабульную и идейную ситуацию оперы.

Насвистывая оперу

Дико пересказывать либретто, но уж очень оно мне понравилось. (Лучший пересказ оперного либретто получился у Джорджа Бернарда Шоу: "Тенор хочет залезть в постель к сопрано, и это очень не нравится баритону".) У Гринуэя и Андриссена либретто иное, и это иное поддается пересказу. Три женщины - жена, теща и натурщица - пишут письма Яну Вермееру, уехавшему в 1672 году по делам в Гаагу.

Пишут о своих семейных делах и неурядицах: дескать, вот твоя дочка олифу выпила по ошибке, еле откачали, но сейчас все в порядке, не беспокойся. Или: как хорошо, милый, что ты больше не увлекаешься пьющими женщинами. Или: я наконец-то вернулась в Дельфт, мне хочется плакать, петь и танцевать, покуда я не стопчу ноги в кровь. В общем, со всеми бытовыми сложностями, - идиллия, семейная идиллия.

Но музыка к этой идиллии - грозная, зловещая, потому что жить Вермееру остается два года; потому что его идиллию, его женщин, их письма, их быт окружает грозное, неспокойное бытие послереволюционной Голландии. Вермеер - католик, а живет в протестантской стране, недавно освободившейся от оккупации католической Испании. Вермеер - сторонник республиканцев братьев де Витт, а их убивает фанатичная толпа по наущению принца Оранского. Вермеер - миролюбивый человек, а страна оказывается втянута в войну с Францией.

Потому и льется вода в конце оперы, что в 1672 году на территорию Нидерландов вторглись французские войска и голландцы открыли шлюзы, затопили часть страны, чем спаслись от вражеского нашествия. Всего этого, за исключением воды, льющейся в финале, нет на сцене; на сцене - три женщины, которые поют свои письма художнику, больше всего любившему рисовать женщин, читающих письма. Все это есть в музыке. Возникает дивный эффект волны и камня, газа и тормоза, идиллии и трагедии, который по душе всем современным художникам.

Газ и тормоз

По душе этот эффект и Андриссену. Короткометражка Холла Хартли New Math(s), показанная в Эрмитажном театре, - тому прекрасный пример. На экране очкастый преподаватель, студент в белой майке и студентка-японка обсуждают математическую формулу. Сначала этой формулой исписана доска, потом зеркало. Обсуждение математической проблемы медленно и верно переходит в комическую драку, снятую замедленно.

Персонажи носятся друг за другом по странным накрененным конструкциям, напоминающим декорации к немым фильмам немецких экспрессионистов, лупят друг друга с хекающе-чмокающими звуками ударов из мультиков. Все это происходит под торжественную музыку и немного заунывное женское пение. Представьте себе, что "Пес Барбос и необычный кросс" или "Самогонщики" Гайдая сняты замедленно, а за кадром звучит сюита из оперы Римского-Корсакова "Сказание о невидимом граде Китеже".

У Хартли, Андриссена и ван дер Аа этот фокус получился. Другое дело, что мы как-то не очень привыкли к такого рода юмору. Демонстрация фильма прошла в почти полной тишине, прерываемой смущенными смешками. Дескать, понимаем, что шутка, но... не обхохочешься. Изумленный композитор после демонстрации фильма принялся объяснять: в Нью-Йорке на New Math(s) в зале слышался неумолчный гогот, а здесь, в Питере, было так тихо - просто удивительно.

Андриссен ироничен и насмешлив. У него, впрочем, своеобразный юмор. Юмор анархиста. Да, участник общеевропейских студенческих волнений 1968 года, Луи Андриссен так и остался анархистом по сердечной склонности и убеждениям. В 1976 году он написал вокальное сочинение "Государство" для четырех женских голосов и большого оркестра. Аккуратно выщипав из текста платоновского "Государства" все то, что касается мелоса, он пустил выщипанное под свою музыку. Женские голоса пели жутковатые рассуждения Платона о недопустимости музыки в идеальном государстве. Барабаны еще сойдут, духовые - туда-сюда, но струнные и щипковые - ни в коем случае! Вот это и называется "газ и тормоз". Ты хотел выгнать таких, как я, из своего идеального государства? Ну и получи: сейчас мы все твои проклятия музыке споем под оркестр! Создадим большую культурную ценность.

Белая роза и черная жаба

Он любит ковбойские фильмы и джаз. Одна из его опер, "Роза", посвящена вымышленному композитору Хуану Мануэлю Розе, пишущему музыку для вестернов. Сам Андриссен сочиняет музыку для почти бессюжетных короткометражек, издевательских, как у Холла Хартли, или лирических, как у Марайки ван дер Дамм.

Он родился в 1939 году в Утрехте в семье музыкантов-католиков. Ныне живет в Амстердаме. Его детство пришлось на оккупацию Нидерландов. Андриссен помнит, как два его брата и будущий шурин удирали от немецкого патруля, чтобы не загреметь под всеобщую трудовую мобилизацию. В семь лет он пустил в ванну - поплавать - отцовские скрипки. Играл в военно-морской флот. Влетело. Рано начал писать музыку. Учился у известного итальянского композитора Лючано Берио, друга Умберто Эко.

В 1968 году он организовал несколько леворадикальных музыкальных акций в Голландии. Автор четырех опер, множества вокальных сочинений, например "Мавзолея": два баритона поют тексты создателя анархического движения Михаила Бакунина. Андриссен - серьезен и насмешлив. Любит соединять несоединимое - электронную музыку и скрипку, саксофон и альт, оперную сцену и черно-белую корову. Анархист... Как там по схожему поводу писал Сергей Александрович Есенин? "Розу белую с черной жабой я хотел на земле повенчать". Вот именно.