То, чего не было…

Главный парадокс августа 1991-го состоит в том, что против ГКЧП за Ельцина выступила как раз та демократическая, служилая советская интеллигенция, каковая и была социально размыта (чтобы не сказать – уничтожена) ельцинско-гайдаровскими реформами

То, чего не было» назывался роман революционера Бориса Савинкова о революции. Роман – так себе, но было в нем нечто убедительное, точное. Как раз то, что и зафиксировалось в названии. Этого не было. Потому что этого не могло быть. Потому что то, что случилось после того, что все-таки случилось, нимало не походило на все чаяния и все ожидания всех участников событий. Этого не было. И все-таки это было. Вот общее ощущение людей, оказавшихся в революции.

Годовщина

Миновало 15 лет со времени подавления путча ГКЧП. В питерском Музее политической истории открылась выставка, посвященная этому событию. Выставка занимает один маленький зальчик. Одна небольшая (по музейным меркам) комната отведена августу 1991-го. И хоть организатор выставки Александр Смирнов и уверял меня, что помещение – большое и вполне годится для экспозиции, посвященной означенному событию, с первым утверждением я не согласился, а со вторым, подумав, согласился.

Помещение – маленькое, но именно такое помещение и годится для того, чтобы человек почувствовал воздух событий 19-24 августа. Потому что главное происходило тогда в маленьких комнатках советской демократической интеллигенции. Это был ее час, это были ее политические дни – первые и последние. Те, кто всю перестройку читал «Огонек», «Знамя», «Новый мир», «Век ХХ и мир», «Московские новости», все те, кто стыдился за то, что молчали в 1968-м, когда танки вошли в Прагу, в 1979-м, когда танки вошли в Кабул, все те, кто, прочитав про сталинский террор или организованный голод в деревне, говорил себе: уж этого второй раз мы не допустим, – все они получили шанс.

Об этом мы говорили с Александром Смирновым. «Главная задача нашей выставки была показать настроение людей. Знаете, сейчас распространено такое мнение: мол, вышли на улицу глупые, одурманенные люди, не знали, чего они добиваются. Мы попытались показать, что это не так. Вот посмотрите на эти лица. Это лица людей, прекрасно знающих, чего они хотят. Того же, чего хотят все участники всех революций: свободы, справедливости, счастья. А то, что революции никогда этого не могут достичь и потому все в той или иной мере терпят поражение, ну так это – общий закон всех революций. Они добиваются слишком многого, чтобы достичь хоть чего-то.

И очень многие участники этих событий прекрасно понимали, что так и будет. Все же тогда читали перестроечную прессу и понимали, в какую историю попали. Главный парадокс августа 1991-го состоит в том, что против ГКЧП за Ельцина выступила как раз та демократическая, служилая советская интеллигенция, каковая и была социально размыта (чтобы не сказать – уничтожена) ельцинско-гайдаровскими реформами. Кто люмпенизировался, а кто поднялся вверх, но вот этого слоя, условно говоря – читателей перестроечной прессы, больше не осталось».

Осмысленный и великодушный

Строго говоря, это не люди, пошедшие на баррикады, выступили за Ельцина. Это Ельцин выступил за них. В тот момент, когда Государственный комитет чрезвычайного положения сообщил, что президент СССР Михаил Горбачев болен и потому не может руководить страной, вместо спокойных Москвы и Ленинграда он получил толпы возмущенных людей на улицах – в этот момент произошло то, что можно назвать революцией.

Это была одна из самых удивительных революций в истории России. Начать с того, что она была подготовлена грудой, кипой, тоннами антиреволюционной литературы. Не было перестроечного журнала, в котором бы не печатались материалы, в той или иной степени разоблачающие коммунистическую революцию. Но это еще не самое удивительное. В конце концов, первые буржуазные революции, в Нидерландах и Англии, ни в какой мере не ощущали себя революциями. Они не свергали старое, они отстаивали древнее, библейское. Пуритане, что с них взять.

Самое удивительное было то, что впервые в России серьезные социально-политические изменения произошли без массового кровопролития. Даже Февральская революция, такая же массовая и единодушная, как и август 1991-го, не обошлась без эксцессов. Здесь же… В России только ленивый не повторял ямбические строчки Пушкина из выброшенной главы «Капитанской дочки»: «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» Все та же перестроечная пресса с особым, мазохистским упоением печатала антиутопии, прорицающие, что ждет Россию в недалеком будущем, и зверства голодной толпы люмпенов занимали в этих произведениях важное место.

И вдруг Россия увидела бунт осмысленный и великодушный. Трое погибших на баррикадах: Дмитрий Комарь, Игорь Кричевский, Владимир Усов. Трое покончивших с собой после провала путча: член ГКЧП Пуго, маршал Ахромеев, управделами КПСС Кручина. Палец не поворачивается выстучать по клавишам «всего-то!», поскольку, как писывал Гейне, под каждым могильным камнем погребена история, но для России-то, привыкшей измерять исторические повороты миллионными гекатомбами, что это было? Правильно. Нечто невиданное, необычное, нетрадиционное.

Злой, умный, печальный писатель Юрий Нагибин говорил в 1992-м по этому поводу: «Никогда в России не будет праздника народной революции августа 1991 года. Вот если бы набили груду тел, тогда – да! Эпохальный переворот, а так… Пфе…» На выставке есть фотографии троих погибших на баррикаде у Белого дома. Есть три марки, выпущенные в их честь, фотография похорон и маленькая книжка стихов Игоря Кричевского, выпущенная посмертно. Вот и все, и этого достаточно.  

Кое-что о революционных закономерностях
 pic_text1 Фото — Александр Крупнов
Фото — Александр Крупнов

Я не удержался и спросил у Александра Смирнова, почему в России не были объявлены праздниками эти дни в августе, подобно тому как во Франции объявлен национальным праздником день взятия Бастилии, 14 июля. Смирнов ответил сократически – вопросом на вопрос: «А когда 14 июля был объявлен национальным праздником Франции? Правильно, спустя 90 лет после взятия Бастилии, после целой череды революций и контрреволюций, после Парижской коммуны, – вот тогда умеренные республиканцы, оказавшиеся у власти, объявили национальным праздником 14 июля и гимном – „Марсельезу“.

Сразу же объявлять эти дни праздником было боязно. Было неуютно брать на себя такую ответственность. Инстинкт людей, которые уже очень много знали о революциях, которые чувствовали революционные закономерности. После первой, легкой, единодушной победы над старым, которое всем надоело, но кажется таким незыблемым, обязательно наступает период раскола среди бывших союзников. Сейчас людям трудно понять или вспомнить, что будущие враги Александр Руцкой, Руслан Хасбулатов, Борис Ельцин были по одну сторону баррикады. Еще в августе 1993-го Хасбулатов, Руцкой и Ельцин отмечали двухлетнюю годовщину подавления путча, в разных, конечно, компаниях».

Это верно: закономерности революции, даже такой странной и своеобычной, каковой была революция августа 1991-го, вспоминаются на выставке. Прошло не так уж много времени – 15 лет, но активные участники тех событий кто умер, кто убит, кто отошел от активной политической деятельности. На фотографиях митинга 20 августа на Дворцовой площади Михаил Молоствов, Галина Старовойтова, Александр Щелканов, Марина Салье, Анатолий Собчак…

По схожему, хотя гораздо более грозному поводу французский революционер Бриссо, которому предстояло быть гильотинированным, вылепил шикарный, но точный афоризм: «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей». Не то чтобы уж совсем пожирает, но очень быстро использует до конца, выжимает до донышка, чтобы заменить другими, куда более спокойными, циничными и прагматичными.

На выставке я обратил внимание на клетчатый пиджак первого (и последнего) мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака. Справедливо: август 1991-го был звездным часом Собчака, но тогда Анатолий Александрович был, помнится, в другом пиджаке, не в клетчатом. «Да, – согласился со мной Александр Смирнов, – это пиджак, в котором он выступал на Съезде народных депутатов и резко, отчаянно выделялся среди других депутатов». Именно так, невеликое дело по нынешним-то временам – надеть клетчатый пиджак, но в ту, предреволюционную пору это бросалось в глаза, запоминалось. Тогда это было жестом, равным поступку.

Август 91-го. Выставка.
Музей политической истории