Мартин Иден с Литейного проспекта

Никита Елисеев
9 октября 2006, 00:00

Это книга не столько о победителе, сколько о безудержном индивидуалисте. Не столько об успешном человеке, сколько о человеке свободном

Всякая завершенная жизнь сюжетна. Всякая завершенная жизнь незаурядного человека – сюжетна сугубо. Наверное, поэтому сейчас так любят читать и писать биографии. Хичкок, умелый автор триллеров, говаривал: «Искусство – это жизнь, из которой удалено все скучное». Невыдуманная, интересная жизнь – что может быть интереснее, захватчивее? Иной вопрос – вписывает ли тот или иной биограф в ту или иную биографию тот или иной сюжет? Один увидит в пестром собрании житейских фактов одну фабулу, другой – другую, возможно такое? Возможно, но не по отношению к данной биографии и к данному биографу.

Победитель

В серии ЖЗЛ («Жизнь замечательных людей») и в двух номерах журнала «Звезда» опубликован «опыт литературной биографии» поэта Иосифа Бродского, выполненный поэтом Львом Лосевым. Какой сюжет «вытягивает» из биографических фактов личный знакомый Бродского? Бродский и Лосев дружили и в России, и в Америке. Бродский писал предисловие к книге стихов Лосева. Лосев присутствовал на вручении Нобелевской премии Бродскому.

Подобное знакомство и мешает, и помогает в написании биографии. С большим трудом можно посмотреть со стороны на жизнь того, кого неплохо знал. Мешают детали. Человек, бросая поверхностный, репортажный взгляд на жизнь Бродского, с ходу вычленяет один очевиднейший сюжет. Это – жизнь победителя. Жизнь, говоря на современном жаргоне, успешного человека. Американский сюжет. Но это американский сюжет еще и потому, что победа связана с торжеством справедливости, с воздаянием по заслугам.

В разваливающейся империи СССР это почувствовали прежде всего. Самый распространенный коллаж перестройки, связанный с Бродским, – фотография вручения премии поэту и над ней газетный заголовок времен процесса над литератором – «Тунеядец получает по заслугам». Хеппи-энд. Завершение опасной, в полном смысле этого слова, отчаянной жизни. Парень, не окончивший школу, арестованный, сосланный, наконец высланный из страны, добирается до вершин мировой славы.

Этот сюжет присутствует в книге Лосева, но он не так важен, как связанная с ним тема. Это книга не столько о победителе, сколько о безудержном индивидуалисте. Не столько об успешном человеке, сколько о человеке свободном. Для Лосева, описывающего жизнь Бродского, не столь важно, что Бродский победил, главное – он всегда и во всем был свободным индивидуалистом. То есть Бродский потому и победил, по обоснованному мнению Лосева, что несмотря ни на что оставался свободным индивидуалистом. Эдаким Мартином Иденом с Литейного проспекта.

Эпиграф

Начнем с эпиграфа. Эпиграф – иноязычный. Эпиграф из английского эссе Бродского. Тем самым Лосев сообщает читателю: его герой и друг принадлежал к двум культурам – русской и англо-американской. Английский язык стал для него если не таким же родным, как русский, то почти родным. Но в иноязычном этом эпиграфе есть еще один намек, правда для внимательного читателя.

Ну-ка сыграем в викторину «Что? Где? Когда?» или в «Поле чудес»: какие два произведения русской литературы начинались с иноязычных текстов? Правильно! «Евгений Онегин» (французский эпиграф) и «Война и мир» (длинный французский разговор в первой главе). И тот и другой текст – знаковы, значимы, знамениты. Можно так сказать: самая известная русская поэма и самый известный русский роман начинаются с иноязычных текстов. Так что Лосев иноязычным эпиграфом метит совершенно определенную традицию. Дескать, именно Бродский восстановил ту традицию русской культуры, в которой естественны были эпиграфы на иностранных языках. Можно назвать это русским европеизмом, можно – западничеством, что будет не совсем верно, ибо уж кем-кем, а западником автор «Войны и мира» никогда не был. Скорее уж это просто традиция русской образованности. Однако кое в чем Бродский традицию нарушил.

Нарушение традиции

Джек-лондоновское, мартин-иденовское в Бродском Лосев не выделяет специально. Просто у него так получается: сын фотографа и бухгалтерши; парень, бросивший школу, сменивший массу занятий, объехавший весь мир в американские свои годы, обошедший Сибирь и Среднюю Азию в советские, связавшийся в ранней юности с авантюристом, на пороге зрелости попавший в тюрьму и в ссылку, испытавший неудачу в любви, но пробившийся наверх; самоучка, ставший профессором университета, не может не вызывать ассоциации с героями Джека Лондона и с самым главным его героем, с его alter ego Мартином Иденом. Конечно, сам Бродский иронически относился к авантюрной прозе американца. Это совершенно неважно. Важно то, что Бродский своим существованием, своей судьбой сломал традицию судьбы русского поэта. «Темен жребий русского поэта…» – писал Волошин и тут же перечислял мартиролог российской поэзии: убитые на дуэлях Пушкин и Лермонтов, покончившие с собой Есенин и Маяковский, казненный Рылеев. Волошину вторил Высоцкий: «…Пушкин подгадал себе дуэль и Маяковский лег виском на дуло». Нельзя сказать, чтобы ничего подобного не было в жизни Бродского.

Были и несчастная любовь, и попытка самоубийства, и преследования со стороны государства, но он… выиграл. Выиграв, он не перестал быть великим поэтом. Его деловая успешность (насколько деловая успешность возможна у поэтов) не помешала ему быть поэтом. Мироощущение его не перестало быть трагичным, потому что великих поэтов без трагического мироощущения не существует, но у косной, тупой силы, у государственного насилия, он выиграл. Пожалуй, вот это важнее важного в книге Лосева. Лосев доказывает, что ощущение трагичности бытия не оставляет Бродского ни тогда, когда советская власть несправедливо ссылает его в Норенскую, ни тогда, когда Нобелевский комитет справедливо награждает его премией.

Ощущение трагичности бытия, подлинное поэтическое ощущение, вообще не зависит от внешних обстоятельств жизни. Утверждение смелое, но оно вписано в сюжет биографии Бродского. Бродский был уверен в том, что поэтическое существование предполагает такую степень автономии личности от внешних обстоятельств, что совершенно неважно, да и не нужно знать эти самые обстоятельства. Стихи – важны, а в связи с чем они написаны, где, при каких обстоятельствах – зачем это?

Бродский, как и русские формалисты 20-х годов ХХ века, был недоволен тем, что «изучение пушкинской дуэли порой заслоняет изучение его стихов». Потому, наверное, он завещал закрыть свой архив на 50 лет и не раз высказывался против жизнеописаний поэтов. Лев Лосев прекрасно знает отношение своего друга к биографиям и, однако же, рискнул выпустить, правда, не биографию, но «опыт литературной биографии». Биографические факты в этом опыте строго дозированы. В повествование впущены только те, что напрямую связаны с поэзией. И то не все.

Анри де Ренье и Оден

Лосев подробно пишет про то, как Бродский пережил «озарение» в ссылке, в Норенской, читая по-английски стихотворение Уинстона Одена о власти языка над временем. Не менее подробно описывает влияние на Бродского стихов старшего его современника Бориса Слуцкого и сверстника Евгения Рейна. Конечно, рассказывает о том, как невероятно важно было для Бродского общение с Анной Ахматовой.

Но нигде и никак не упоминает о влиянии на поэта французского романиста начала ХХ века Анри де Ренье. Между тем Бродский сам говорил о том, что конструкции художественного произведения он учился у Ренье. Читая Ренье, он понял: самое главное в текстах (а может, и в жизни) не «что», а «что после чего». Это тем более любопытно, что Лосев обильно цитирует письмо Бродского из ссылки как раз о том же – о конструкции стиха и жизни, о важнейшем принципе этой конструкции: «что после чего», «что перед чем»…

Лев Лосев доказывает, что ощущение трагичности бытия не оставляет Бродского ни тогда, когда советская власть несправедливо ссылает его в Норенскую, ни тогда, когда Нобелевский комитет справедливо награждает его премией. Пожалуй, это важнее важного в книге Лосева

Почему же Лосев не поминает влияние французского символиста на ленинградского selfmademan’a, ставшего американским профессором и нобелевским лауреатом? Потому, наверное, что влияние это было формальным, касалось конструкции, а не содержания. А может быть, для самого Лосева Ренье уж слишком далек. Лосев отдает себе отчет в том, как могут повлиять на поэта Слуцкий, Оден, Евгений Рейн, Анна Ахматова, но что можно вычитать из книг изящного стилизатора, кроме уроков конструкции, ему непонятно.

Так получилось…

А как у Лосева вообще получился «опыт литературной биографии»? Очень просто. Он писал предисловие и комментарий к стихам в книге Бродского, готовящейся к изданию в серии «Библиотека поэта», и предисловие с комментарием сами собой разрослись в связное биографическое повествование. Получилось, что невозможно писать о поэзии Бродского, не сообщая о тех или иных биографических обстоятельствах. Парадокс в ряду многих парадоксов жизни Иосифа Александровича.

 Дотрепывая растрепанную в пух и прах цитату из стихов Ахматовой насчет сора, из которого «растут стихи, не ведая стыда», можно сказать, что у Бродского «сор» не менее поэтичен или поучителен, чем стихи, которые из этого «сора» выросли. Лосев находит определение для такого рода поэтов. Это не профессионалы, но романтические поэты, для которых занятие литературой, складывание слов со словами, ритма со словами – не профессия, но… судьба, что ли?

Дважды Лосев в связи с жизнью и поэзией Бродского вспоминает максиму нежного элегика, героя войны 1812 года Батюшкова: «Живи – как пишешь, пиши – как живешь». Что это означает? Это означает, что человек, выбравший подобный путь, постоянно напряжен, постоянно замечает все, что входит в поле его зрения и слуха, и не просто замечает, но ритмически оформляет все замеченное. Общается ли он с великой русской поэтессой Анной Ахматовой в ленинградской коммуналке или с великим англо-американским поэтом Уинстоном Оденом в его австрийском доме, гуляет ли он по Венеции или валит лес в Архангельской области, он всюду следит за собой и миром, ни на секунду не ослабляя настороженного и точного внимания.

Лосев замечательно рассуждает о том, почему антикоммунизм Александра Солженицына показался западным интеллигентам архаичным и отталкивающим, тогда как антикоммунистические высказывания Бродского воспринимались с пониманием и сочувствием. Дело не в содержании, а в манере высказывания. Авторитарной, проповеднической у Солженицына и размышляющей вслух, подчеркивающей частность своего мнения у Бродского. Но сама эта манера рождается из настороженного, зоркого внимания к миру и к самому себе.

Подобное внимание может носить в себе сильный человек. Точно так же, как сильный человек может в условиях коллективистского общества позволить себе мужественную роскошь вести частную жизнь, не просто проповедовать, но воплощать собой частную, отдельную жизнь. Пожалуй, это третья важнейшая характеристика Бродского после индивидуализма и свободы, точно переданная Львом Лосевым. Это – сильный человек. Сильный, свободный индивидуалист – что-то в этом ницшеанское, не правда ли? Но это особого рода индивидуалист, особого рода романтик. Это романтик и индивидуалист, усвоивший опыт ХХ века. Поэтому для него так важны слова, вычитанные у Ахматовой: «Ты не знаешь, что тебе простили…» Это индивидуалист, помнящий (пусть и не говорящий об этом), что «человек один не может… Человек один не может ни черта…».

 Лосев Л.В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. – М.: 2006. – 447 с.