Дети смотрят на нас

Фильм «Гадкие лебеди» рискует стать в один ряд со «Сталкером» и «Днями затмения» в силу ясно и ярко выраженной тревоги, в силу отважного совпадения с переломом времени, кризисом современности

Отец входит в палату к дочери в дурдоме. И дурдом особенный, крепкий, с полувоенным КПП, решетками – всем, чем полагается, и даже более чем полагается. Дочь сидит на кровати. Смотрит на отца безучастно, отрешенно, страдальчески – так, словно от нее что-то отломили, что-то отняли. Придется объяснить, по каковой причине этот взгляд в фильме Константина Лопушанского по повести братьев Стругацких «Гадкие лебеди» так бьет… в поддых. Безжалостно и справедливо.

Последний кадр

Некий город, в котором все время идет дождь: как зарядил с середины февраля какого-то там года, так все время и идет. И это бы еще ничего, мало ли климатических аномалий, но в этом городе появляются странные существа – мокрецы. Образуются мокрецы из людей, как когда-то (имеется такой намек) из обезьян получились люди. Лица, кожа мокрецов поражены некоей болезнью, поэтому ходят они в черных балахонах, а лица затянуты пепельной маской.

Словцо, придуманное братьями Стругацкими, на редкость удачное. С одной стороны – мокрицы, мокрые, гадкие, отвратительные, достойные того, чтобы их раздавить и уничтожить, с другой стороны – мудрецы, конечно, у которых не грех бы поучиться. К мокрецам этим тянутся дети, не все, разумеется, но умные, читающие, думающие дети. Мокрецы чему-то такому странному, паранормальному учат детишек – левитации, например, полетам то бишь. Детишкам с мокрецами – хорошо, им с другими людьми, такими как мы, «погруженными в заботы суетного света», плохо, а с мокрецами – хорошо. Мокрецов и дождливый город пытаются изучать на самом высоком международном и научном уровне, ни до чего не добираются, ничего не узнают, а между тем жуть от этих интеллектуальных прокаженных пробирает. Жуть берет потому, что они – другие, не такие, как люди; если можно так выразиться – нелюди.

Вследствие чего принимается решение: город эвакуировать, облака разогнать какой-то химической гадостью, ну и заодно потравить этой же гадостью мокрецов. Здесь очень тонкий и славный момент в фильме: как бы международные организации ни ерепенились, как бы ни кричали ученые, что чего-то там «низя», если военные решили, так оно и будет. В конце концов, они теперь сами ученые.

Все задуманное выполняется. Только дети остаются в школе вместе с мокрецами. Член международной комиссии писатель Виктор Банев (Виктор Михайлов), дочь которого (Римма Саркисян) как раз воспитанница (если можно так выразиться) мокрецов, мчит через все кордоны к школе. Ему не препятствуют, поскольку царит легкий такой эвакуационный бардак, и не преследуют, поскольку никому нет охоты соваться в город, который вот-вот опрыскают… На прощание только орут: мол, скажите детям, чтобы спустились в убежище и задраили воздухозаборники.

Банев добирается до школы. Видит детей, готовых к смерти – сидят подростки с закрытыми глазами и что-то невидимое вертят в пальцах, – вдохновляется этим видом и мчит разыскивать мокрецов. Искать их особенно не надо. Стоят на лестничных площадках школы, смотрят в широкие окна, за которыми дождь, сумрак, типичная питерская хмарь. Банев кидается в ноги к мокрецам: дескать, не террористы же вы? Вы же, получается так, прикрываетесь детьми. Отпустите их, операция все одно начнется. Это – машина. Она на ходу. Ее уже не остановить. Машинисты могут плакать и скорбеть, но машину не остановят.

Мокрецы соглашаются с выводами и доводами. Идут к детям, просят их спуститься в убежище. В убежище Банев задраивает все люки. От недостатка воздуха Банев и детишки отрубаются. Как их на свет божий вытаскивают, не показано, но воображение живо дорисовывает непоказанное. После дегазации детей отправляют в специальный дурдом, поскольку очень уж они странные становятся.

Посещение

Вот писатель Банев и приходит навестить дочку, которую спас от смерти и от мокрецов. Две тумбообразные тетеньки в белых халатах приводят к нему его дочь смугло-серого цвета. Между двумя тумбами сидит хрупкая большеглазая девочка и смотрит прямо перед собой. Банев интересуется – как ты, дескать, тут живешь? Дочка четко и медленно отвечает: «Хорошо…» Одна из тетенек нагибается и эдак по-матерински шепчет пациентке: «Ирочка, скажи папе, что ты смотрела сегодня по телевизору». Ирочка честно отвечает: «Очень смешную передачу. „Кто всех хуже“… Там пели и плясали… Надо было угадать, кто всех хуже… Хорошая передача…»

Писатель Банев по понятной, право же, причине звереет. Ибо когда его дочь была с мокрецами, она – была… Она была агрессивной, странной, другой, заносчивой, но она была – в дождливом, разваливающемся, сумеречном мире она была собой, думающей, чувствующей, спорящей, а сейчас это не она, это автомат, тень, оболочка. Банев орет: «Что вы с ней сделали?!» Задирает рукав и видит черную от уколов руку.

Скандал развивается крещендо. Отлично сделано столкновение отчаяния Банева, его крика (международная, мол, комиссия, ООН, ВОЗ, Страсбург и прочее), патологического безучастия ребенка и профессионального, брезгливо-недоуменного безучастия обслуживающего персонала: дескать, еще один псих выискался, член он, понимаешь, писатель, да его самого подлечить не худо, светоча нашего… Придурок, прости господи…

Писатель буянит, скандалит. В коридоре больницы его успокаивает охрана, хорошо так, по-вохровски – ноги на ширину плеч, руки на стену. Вот тут и нарисовывается главврач в окружении других врачей. «Ладно, – говорит главный, – отведите его в пятый блок». Один из врачей, грустный бородач с хорошим восточным лицом, начинает возражать: «Но…» – «Никаких „но“. Он же нам международной комиссией угрожал? Вот пусть полюбуется…» Открывается железная решетка. Бородач и писатель входят для начала в курилку. Закуривают.

Бородач объясняет: «Понимаете, есть такое слово – „чахнет“. Деревце, которое не может прижиться, чахнет. Уверяю вас, мы делаем все возможное, лучшие лекарства, лучшие специалисты…» После этого напутствия Банев входит в палату к дочери. На кровати сидит очень печальная, очень безучастная девочка, смотрит перед собой, потом поворачивается и долго смотрит на отца, то есть в камеру, то есть на зрителей.     

Братья Стругацкие и кинематограф

У фантастов Стругацких, Аркадия и Бориса, сложились с кинематографом странные отношения. По двум хорошим книгам Стругацких «Пикник на обочине» и «За миллиард лет до конца света» были поставлены два великих фильма – «Сталкер» и «Дни затмения». Величие этих фильмов заключается главным образом в том, что, не опускаясь до бытописания, до ползучего реализма, они с невероятной точностью передают дух, атмосферу своего времени.

Если люди захотят узнать не о том, что ели, пили, во что одевались в конце 1970-х, когда Тарковский снял «Сталкера», или в конце 1980-х, когда Александр Сокуров снял «Дни затмения», нет, когда они захотят узнать, о чем думали, что чувствовали, чего боялись люди в эти времена, тогда они будут смотреть «Сталкера» и «Дни затмения». Лучшей картины времени и пространства, лучшего изображения души современного человека в кинематографе тогда не было.

И тот и другой фильм пришелся на время перелома, время кризиса, незаметного в конце 1970-х, очевидного в конце 1980-х, но мощного, заставляющего твердить про себя припев ныне забытой песенки: «Что-то будет со страной, что-то будет с нами?» Фильм «Гадкие лебеди», снятый Константином Лопушанским по сценарию Вячеслава Рыбакова, рискует стать в один ряд со «Сталкером» и «Днями затмения» в силу ясно и ярко выраженной тревоги, в силу отважного совпадения с переломом времени, кризисом современности. О тревоге этого фильма, о чувстве неуюта точно сказал на премьере режиссер Алексей Герман: «Знаете, что такое воздействие искусства? Настоящее воздействие? Допустим, не понравился вам этот фильм, ну не понравился и все… С утра вы встаете, бреетесь, и как-то вам не по себе. Вроде все у вас в порядке, все домашние дома и все спят, а почему так тревожно? И тут-то вы поймете: ах ты черт! Мокрецов потравили, а детей в дурдом отправили. Фильм вчера такой посмотрели. Вот это и есть настоящее воздействие настоящего искусства».

Почему так получилось? Почему фантасты, выдумщики, создатели странных миров были так востребованы реализмом в высшем смысле этого слова? Стругацкие любили читателей. Это происходит не так часто, как может показаться. Связь между читателями и Стругацкими была невероятная, прочная и точная. Все тот же Герман заметил и отметил это, сказав, что такого набитого до отказа зала он не припомнит. В зале Дома кино сидели те, кто читал «Гадких лебедей» еще отпечатанными на тонкой бумаге в четвертой машинописной копии в семьдесят лохматом году. Потому так своевременны и правильны были слова сценариста фильма Вячеслава Рыбакова о том, что сейчас, когда Борис Стругацкий болен, надобно всем сидящим в зале пожелать ему здоровья – такое массовое желание должно ведь исполниться.

«Гадкие лебеди». Режиссер Константин Лопушанский, композитор Андрей Сигле, солисты Леонид Сендерский (саксофон), Сергей Гасанов (ситар, сарод, бамбуковая флейта). В главных ролях: Григорий Гладий, Виктор Михайлов, Леонид Мозговой, Римма Саркисян, Лаура Пицхелаури