Некорректное уравнение

11 декабря 2006, 00:00
  Северо-Запад

Некий космический знак равенства ставится в последнее время на постсоветском пространстве между непримиримыми в исторической памяти космическими символами – звездой и свастикой. Свежий пример – из политического быта Эстонии. Там недавно избранный президент Тоомас Хендрик Ильвес одобрил решение, согласно которому символика тоталитарных обществ – нацистская и советская – ставятся вне закона и за использование ее можно запросто угодить в каталажку.

Подобное уравнение с нашей, российской точки зрения кажется невозможным. Между тем в России происходят сопоставимые процессы. Вот последняя ситуация – метания наших властей по поводу двух митингов 7 ноября. Может быть, кто-то и не заметил, но метания были – сначала был запрещен (хотя и состоялся во многих городах) ультраправый «Русский марш», потом, видимо для симметрии, были запрещены или оттеснены куда-то на задворки марши коммунистические.

Нет аргументов, чтобы оправдать преступления коммунистов, где бы они их ни совершали – в Эстонии ли, в России ли. Но уравнивать левые идеи с правыми некорректно, как ни обидно это сознавать бывшему советскому интеллигенту, воспитанному на белогвардейском романсе из советского же фильма 1960-х годов. Ностальгия, то есть неизбежное упрощение, – плохой учитель, всякий, кто возвращался из долгого путешествия, знает это. И подгонка реальности, населенной живыми людьми, под грезы – дело неблагодарное и опасное. 

Увы, пассеизм, эта удушающая неразрезанная пуповина с прошлым и неприятие живого человека, – вот что объединяет интернационал постсоветских политиков. Объединяет независимо от их политической ориентации, места рождения, уровня образования или невежества, честности и вороватости. Пассеизм повсюду требует продолжения банкета гражданских войн. А поскольку людям в Европе воевать уже не хочется, то воюют не люди, а бронзовые командоры.

Эстонская «война памятников» – а на самом деле внешнеполитическое противостояние с Россией и «мягкая» война общин внутри республики – смотрится вовсе не смешно на фоне реальных обстоятельств. А их у Эстонии как минимум два. Первое – экономические связи с Востоком. Можно мечтать о диверсификации экономики, о создании эстонской Nokia, о прорыве в хайтековские выси, но пока Эстония – часть глобального транспортного коридора, и эта ключевая компетенция эстонской экономики сохранится как минимум долго. И второе – это жестокий дефицит человеческих ресурсов, который все яснее осознают в Прибалтике, и в Эстонии в частности (кстати, и в России тоже). В этом смысле любые мизантропские решения вроде переноса памятников, помогая решить тактические политические задачи, ставят под сомнение задачу главную – удержание людей в республике.

История сыграла с прибалтами злую шутку – их желание слиться с Европой сбылось, теперь они члены нового Союза. Была Москва, теперь – Брюссель. Европейская система комфортнее советской, но она тоже жесткая и вовсе не свободна от собственного эгоизма. (Об этом говорит и эстонский президент. На конференции «Ценности и интересы в международных отношениях», в которой приняли участие политики и представители общественности из Эстонии и других стран – членов ЕС, Ильвес отметил, что «политики Европы должны стать менее эгоистичными».)

Открытость европейского рынка труда, а не имперские капризы Москвы – вот главная угроза процветанию Эстонии. Как только границы открылись, люди стали уезжать – и местные, и русскоязычные, для которых вступление в единую Европу стало освобождением из-под гнета националистических иллюзий. В результате, по сообщениям эстонских газет, на обувную фабрику в Тарту завозят сотни сапожников из Шри Ланки: ближе сапожников не нашлось. И, видимо, жители далекого острова милее сердцу националистов, чем русскоязычные.

Живые люди – вот главное, чего сегодня не хватает всем, за редким исключением, бывшим советским республикам для дальнейшего роста. Сегодня мы говорим об Эстонии. Но спросите любого нашего менеджера, и он подтвердит: главная проблема в России – это кадры. Да, сегодня мы недосчитываемся многих живых из-за преступлений нацистов и коммунистов. Но скольких мы недосчитались из-за новых, уже как бы демократических побед? Сколько людей или, что сейчас важнее, мотиваций к жизни и работе «здесь» – к какой бы стране это «здесь» ни относилось – отняла у нас ставка на ностальгию?