Тоска по погоде

Культура
Москва, 29.01.2007
«Эксперт Северо-Запад» №4 (306)
Настоящий художник порой умудряется быть возмутительно несвоевременным. Во время войн и революций рисует красивые деревья и детей, катающихся с горки; в мирную пору, когда ничто не предвещает беды, может создать зловещий пейзаж

Страшно надоела «осенняя хмарь, на границе надежды и стужи», как писывал один современный недурной поэт. Хочется чего-то ясного и определенного, в том числе и в погоде, чтобы зима как зима, со снегом и инеем, морозом и льдом, а не это безобразие. По всей видимости, именно тоской по погоде были наполнены до краев устроители выставки «Времена года» в Русском музее.

Аттракционы

На этот раз они несколько переборщили со всякими техническими приспособлениями, механическими фокусами и кунштюками. В каждом зале, где размещены зимние, соответственно, весенние, потом летние и наконец осенние пейзажи русских художников, посетителей встречает какой-нибудь сюрприз. В «летнем» зале, например, свистит и щелкает соловей, вслед за тем дважды бумкает гром и раздается шелест дождя.

Дождь смолкает, снова свистит и щелкает соловей, снова гром – так до окончания выставки. В механическом повторении любых звуков есть что-то гнетущее, но когда эти звуки имитируют природу, тут уж совсем делается нехорошо и очень отвлекает от созерцания картин. А про то, каково служительницам в этой «музыкальной шкатулке», лучше умолчать. К концу смены они, надо полагать, могут сами посвистывать как соловей и погромыхивать как гроза.

Природа и погода ни при чем в человеческой истории. Даже в год революции дети будут кататься с горки, даже в год страшной войны деревья, опушенные инеем, будут красивы

Между тем устроителей выставки можно понять: когда на улице была такая зябкая слякоть, хотелось устроить что-то похожее на настоящие времена года хоть в помещении. В первом зале («зимнем») перед самым входом высвечен белый квадрат. Когда идешь по нему, за тобой тянется дорожка из кленовых листьев, потом она исчезает. Какая-то получается зримая песня: «Мадам, уже падают листья!», хорошо хоть не песок сыплется.

Я постоял немножко у квадрата и попытался ногой изобразить некий узор, но меня довольно быстро погнали, справедливо заметив, что интерактив интерактивом, но вы все ж таки в музее, на выставке – здесь картины смотрят, а не ногами притоптывают, чтобы посмотреть, что получилось, какой узор выложился, какое слово написалось. Я не мог не согласиться с этими замечаниями и стал рассматривать картины.

Три «Инея»

В «зимнем» зале сразу напарываешься на любопытнейший парадокс. Рядом висят две картины – «Роскошный иней» Ильи Грабаря и кустодиевский «Иней». Два красивых зимних пейзажа. Пожалуй, картина Грабаря даже чересчур красива. Иней на деревьях уж чересчур роскошен. Но даты! Даты! У Грабаря «Роскошный иней. 1941» – стоят прекрасные деревья в белом льдистом сиянии. У Бориса Кустодиева «Иней. 1917» – в заснеженном саду дети весело катаются с горки. Расположенные рядом, эти картины словно свидетельствуют: природа и погода ни при чем в человеческой истории. Даже в год сокрушительной революции дети будут кататься с горки, даже в год самой страшной войны деревья, опушенные инеем, будут красивы.

Но есть еще третий «Иней», который несколько меняет мораль, изменяет подразумеваемое высказывание. В дальнем конце зала – «Иней» 1911 года Натальи Гончаровой. Вот эта-то картина как раз трагична, мрачна. В ней – ощущение грядущих войн, революций. Картина, написанная в мирный, спокойный для России и Европы год, – по-настоящему катастрофична. Белые деревья, черные стволы, фигурки людей, что-то тянущих за собой на саночках, – не то атомная война, не то блокада.

Хорошо, что эту картину не повесили рядом с двумя другими «Инеями». Получилось бы слишком нарочито, а так – посетитель побродит по залу, сначала увидит пейзажи Кустодиева и Грабаря, потом пейзаж Гончаровой и сам для себя сделает вывод, что настоящий художник умудряется порой быть возмутительно несвоевременным. Во время войн и революций рисует красивые деревья и детей, катающихся с горки; в мирную пору, когда ничто не предвещает беды, может создать такой зловещий пейзаж, что потомки будут изумляться: «Неужели это – 1911-й? Не 1917-й? Не 1941-й? Бывают же предчувствия…»

Теснота и простор

«Зимний» зал начинается, открывается картиной Алексея Саврасова. Правильно, это ведь передвижники открыли русский пейзаж. В ХХ веке Сальватор Дали писал, что в России не может быть хороших художников, поскольку здесь зимой чересчур бело, летом чересчур зелено, а белый и зеленый – слишком насыщенные цвета. Человек, привыкший к ним, привыкает к «выстрелу в глаз цветом», белый и зеленый убивают зрение живописца.

Стало быть, передвижники до того, как Дали сформулировал подобное, возразили ему зимними и прочими своими пейзажами. До них еще были крепостные художники, с удовольствием и умением изображавшие русский пейзаж во всякое время года. В первом зале две работы таких художников: «Зимняя дорога» Никифора Крылова и «Флигель в Островках, имении Н.П. Милюкова» Григория Сороки.

В «летнем» зале есть еще одна работа Сороки – спокойные, величавые «Рыбаки». Глядя на нее, понимаешь, что монументальность совершенно не зависит от размеров полотна. Ибо картина эта маленькая, но именно что монументальная. Крепостные художники вообще писали полотна небольшого размера. Помещичьи дома были, как правило, не так велики, чтобы развешивать в них картинищи, как в венецианских палаццо, поэтому картинки писались маленькие, как у «малых голландцев».

На этом сходство между «малыми голландцами» и крепостными художниками кончается, потому что на голландских полотнах, будь то натюрморты или пейзажи, тесно от предметов, вещей, людей и домов, а на картинах крепостных художников – просторно. У «малых голландцев» пространство обжито, у крепостных художников – пустынно. Собственно говоря, это относится ко всем русским пейзажам.

Эти пейзажи принципиально безлюдны, даже если на них есть люди, зрителю понятно: это на время. Люди уйдут и снова останется пустая дорога, зимняя, накатанная, или осенняя, грязнющая, снова будет очень тихо и немножко так, знаете ли, не по себе. И даже если советский художник, как правило, годов сороковых, захочет нарисовать веселый летний многолюдный пейзаж, как это сделал Петр Кончаловский, изобразив на своей картине летнее сельское купание 1947 года, то у него получится нечто натужное, нарочитое, павильонное. Словно собрали всех этих женщин и ребятишек и сурово так сказали: «Купаться и веселиться!» Может, так и сделали?

Неузнавание знакомого

Нет, безлюдье, простор русским художникам удается лучше тесного многолюдья. Вот Николай Абутков – не великий живописец, но какой у него получился дивный зимний вид Невы 1859 года! Театральность, сценичность Питера поймана в этой картине замечательно, но там есть еще один фокус, по всей видимости, дорогой и важный для устроителей выставки. Зритель не сразу поймет-разберет, что за место изобразил Абутков, хотя место это – классическое, хрестоматийное. Это – спуск к Неве у Адмиралтейства. Просто в 1859 году еще не было гигантских доходных домов у Адмиралтейства, на набережной громоздились глыбы камней, приготовленных для строительства Исаакиевского собора. На картине груды эти полузасыпаны снегом. Исаакий строился долго и дорого, Монферран (как это принято в России) в ходе строительства собора себя не обидел, но в смету уложился. Сейчас туристов водят…

Настоящий (не механический, вроде унылого повторения соловьиного щелканья и летнего грома), но эстетический аттракцион выставки – неузнавание знакомого места. Зритель подходит, всматривается: что это? Да никак Нева у Адмиралтейства? Не сразу узнаешь… Как на картине Георгия Верейского «Большой проспект Васильевского острова. 1928 год». Палисадники, между ними длинная неширокая дорога, редкие пешеходы – полное ощущение тихой провинции, чуть ли не деревни, в которой рядом с деревьями взяли вдруг и выросли каменные дома.

Подобный же фокус ждет посетителя в «весеннем» зале у картины Саврасова «Московский Кремль». Кремль на ней изображен вдали, на первом плане, на берегу Москвы-реки, – обшарпанная (передвижники любили и умели изображать обшарпанность) избенка. Словно Саврасов захотел внести некоторое уточнение в строчки Некрасова: «В столицах шум, гремят витии, идет словесная война, а там, во глубине России, там вековая тишина». Дескать, да что вы, Николай Алексеевич, «глубина России» она уже в Москве начинается: отъедешь на расстояние видимости от Кремля – и вот тебе, пожалуйста, избушки, сараюшки. Этот пафос и по нынешним временам внятен, забавно и то, что смотришь на эту картинку и прикидываешь: а какой же на этом берегу теперь небоскреб из стекла и бетона взгромоздили? Интересно…

Шедевры

Рядом с некоторыми картинами не можешь не задержаться, несмотря на посвистывание механических соловьев. Например, «Закат» Ивана Ендогурова в «весеннем» зале. Картина так хороша, что поначалу думаешь, что это – знаменитый рано умерший Федор Васильев, но это не такой знаменитый, хотя тоже рано умерший Ендогуров. Картина знаменитого Васильева висит в «осеннем» зале. Это его последний, предсмертный пейзаж. «Лесное озеро» с золотыми деревьями, белыми, чуть ли не прозрачными цаплями, ярко-голубым небом. Что-то в этой картине есть уж очень яркое, едва ли не психоделическое, лихорадочное. Васильев умирал от туберкулеза, его крепко накачивали лекарством, так что не исключено, что неправдоподобная яркость его последней картины и впрямь психоделического происхождения.

Рядом с этим шедевром огромная картина Исаака Бродского. После революции он стал видным советским художником. Даже улицу назвали в его честь. На выставке висит его дореволюционная картина. Портрет жены. Осень, заброшенная барская усадьба. Беломраморный лев, вдали печальная серая деревенька. Рядом с беломраморным львом – взгромоздившаяся на спинку садовой скамейки и утвердившая ножки в сапожках на сиденьи жена художника. Жена – прелестная, и пейзаж печальный, красивый, пусть и салонный, но вот эта поза… Я вполне понял старичка, прошедшего мимо и гневно фыркнувшего: «Жлобство какое! Бутылки „Балтики“ только не хватает!» Нельзя не согласиться. Зато в «весеннем» зале есть не то чтобы шедевр, но картина, у которой непременно задержишься, если знаешь, что это за картина. Это – «Весна» Марии Башкирцевой.

Принято считать, что биографии художников неважны и не нужны. Нужно смотреть на их картины, а знать житейские обстоятельства необязательно. По-моему, это не совсем так. Ведь жизнь талантливого человека – тоже своего рода произведение искусства. Когда смотришь на спокойных, величавых «Рыбаков» Сороки и знаешь, что их создатель, крепостной художник, повесился в ожидании телесного наказания спустя три года после отмены крепостного права, иными глазами на эту картину начинаешь смотреть.

Итак, «Весна» Башкирцевой. Сидит, полузакрыв глаза, улыбающаяся девушка в черном, вокруг поздняя весна, зеленая трава, и девушка симпатичная, румянец на щеках обаятельный. Но если ты знаешь, что румянец чахоточный и жить этой девушке осталось меньше года, то картина из просто красивой становится очень печальной. Башкирцева жила в Париже, писала картины, переписывалась с Мопассаном, вела дневник. Умерла от туберкулеза в 24 года. После смерти художницы был ее дневник стал европейским бестселлером. «Весна» – ее последняя картина. Девушке, полузакрывшей глаза, она придала свои черты. Но по-настоящему сильная картина Башкирцевой висит в «осеннем» зале, поскольку это – «Осень в Париже». Аллея вдоль Сены, голые деревья, желтые листья, поваленная на бок ярко-зеленая скамейка, «и на всем та кроткая улыбка увяданья, что в существе разумном мы зовем божественной стыдливостью страданья».

Новости партнеров

«Эксперт Северо-Запад»
№4 (306) 29 января 2007
Госрегулирование миграции
Содержание:
Кнут без пряника

Такие мегаполисы, как Санкт-Петербург, не могут жить без привлечения иностранной рабочей силы. Обновленное миграционное законодательство в принципе облегчает ее привлечение. А вот практика применения – усложняет

Реклама