Царевич-работник

Культура
Москва, 12.03.2007
«Эксперт Северо-Запад» №10 (312)
Жизнь Врубеля – сюжет для кинематографа. Фильм про человека, который не умел копить, умел только тратить. Сколько бы он ни заработал нелегким, непростым, тщательным трудом, все вылетало со скоростью, близкой к скорости света

Он родился 5 марта 1856 года. Много позже его рождения в этот день умрут Сталин, Сергей Прокофьев и Анна Ахматова. Бывают странные совпадения. Он умер в день смеха и всеобщих обманов – 1 апреля 1910 года. В его смерти было что-то очень подходящее для этого жестокого праздника, введенного в России Петром Первым. Первого апреля 1910 года в психиатрической клинике умер не художник Врубель, а ослепший сумасшедший, уже четыре года как ничего не рисовавший. И академиком в Академию художеств избрали не того, кто рисовал «Демона» и «Микулу Селяниновича», «Пана» и «Царевну Лебедь», а слепого больного старика. И гроб из церкви выносили те самые художники-академики, что в 1896 году на Нижегородской художественно-промышленной выставке запретили Врубелю выставлять два его живописных панно.

Кубизм и воробей

Теперешняя выставка работ Врубеля в Русском музее удивительным образом качнулась между двумя датами – рождения и смерти. Сначала рассчитывали закрыть ее 5 марта, приурочив ко дню рождения, но потом решили продлить до 1 апреля, то есть до дня смерти. Вообще-то что так что эдак – дата некруглая. И это – правильно. Врубелю подходит все некруглое, угловатое, колючее, кристаллическое, острое. Из всех русских художников Врубель ближе всего подошел к тому, что называется кубизмом. Недаром молодой Пабло Пикассо на выставке русских художников, организованной в Париже в 1906 году Дягилевым, дольше всего стоял у полотен Врубеля. Недаром тот же Пикассо говорил художнику Томскому, что для него в картинах важна скульптурность, «острое сечение граней», то, что есть в русской иконе, африканской скульптуре и живописи Врубеля.

В последнем зале выставки висит «Портрет дамы в лиловом». Еще немного, еще чуть угловатей, чуть жестче – и перед нами типичная кубистическая картина. Другое дело, что Врубель не совершает этого «чуть-чуть». Остается не кубистом, а скорее предтечей кубизма, в большей степени, чем любого из новейших авангардистских течений, которые уже готовы были родиться, готовы были появиться на свет божий в конце XIX-го – начале ХХ века.

Мало ли было фантастов и сказочников в русском искусстве, современном Врубелю? Один Рерих чего стоит… Но у Рериха все мягкое, округлое, все словно из пластилина вылеплено, а у Врубеля все на ножах, на контрастах, на «острых сечениях граней», на столкновении плоскостей. Мандельштам писал об армянском орнаменте: «Виноград как старинная битва живет, где зеленые всадники бьются в курчавом порядке», а у Врубеля на рисунке смятое покрывало живет как драка, как безжалостная война. В последнем зале выставлены те рисунки Врубеля, что художник безостановочно делал в 1904 году в психиатрических клиниках и, в перерывах между лечением, дома.

Он зарисовывал тогда все подряд: руку, сжимающую платок, стакан, графин, свои орудия производства, лицо жены, свое лицо, лица врачей, санитаров, лица друзей, раковину, одну и ту же много раз, цветок, ангелов… Уничтожал нарисованное и рисовал новое; он словно предчувствовал, что рисовать сможет еще два года. Дальше – тьма; спустя четыре года – смерть. В клинике Врубель нарисовал своего «Шестикрылого серафима». Им завершается выставка. Голубоглазое существо, состоящее из одних только тяжелых перьев и тонкой хрупкой шеи, вскинуло нож, подняло над своей головой пылающий уголь и змею, у которой надо будет позаимствовать жало.

«Шестикрылого серафима» поместили в непосредственной близости от «Портрета сына художника». Выходит, что жутковатое существо вскинуло нож над печальным малышом с заячьей губой, выглядывающим из детской коляски. Грубовато, но точно. Сын Врубеля родился в 1901 году, в 1903-м умер. В 1902 году Врубель первый раз оказался в клинике. В 1904-м, после смерти сына, был повален безумием уже до самой своей смерти. В 1906 году ослеп, но успел почти закончить портрет поэта Брюсова, приезжавшего позировать ему в психиатрическую клинику. За день до смерти говорил сестре, приехавшей его навестить: «Сейчас слышал, как воробьи в скверике меня зовут: чуть жив, чуть жив…» Wroubel по-польски значит «воробей», так что Михаил Александрович Врубель знал, кто его может позвать.

Сюжет для кино

Удивительно, как это его жизнь не стала материалом для романа, для фильма. Стихотворение про Врубеля написал Брюсов. Музыку, посвященную Врубелю, написал Михаил Гнесин. На выставке есть юношеский автопортрет Врубеля, подаренный Гнесину вдовой художника, известной оперной певицей. Под акварельным портретом крупными, сильно наклоненными буквами выведено: «Михаилу Фабиановичу Гнесину на память и в благодарность за глубоко прочувствованный дифирамб „Врубель. Симфонический дифирамб для оркестра и голоса на стихи Брюсова“. Н.А. Врубель-Забела». 

Но музыка и стихи – искусства, как ни крути, бессюжетные, бесфабульные, патетические, а жизнь Врубеля была сюжетна, даже остросюжетна, при всем своем трагизме в ней было порой что-то комичное, цирковое, недаром Врубель любил цирк, циркачей, недаром среди его влюбленностей и любовей была цирковая наездница Анна Гаппе. И если уж в русской прозе нет традиции жизнеописаний художников («Художник Федотов» Виктора Шкловского – не в счет), то для фильма – мелодраматического, красивого, яркого – эта жизнь подходит. Врубель смог ее сделать произведением искусства, как он смог сделать картины, камин, майоликовую скульптуру, декоративные блюда и театральные костюмы для своей жены. Все это (за исключением костюмов, разумеется) есть на выставке.

Блюдо «Садко» выставлено в окружении подготовительных рисунков. Установлен камин «Вольга и Микула Селянинович», тот самый, за который Врубель получил золотую медаль на Международной промышленной выставке в Париже в 1900 году. Висит гипсовая голова львицы – Врубель хотел установить ее на двухэтажном флигеле во дворе дома Мамонтовых, своих заказчиков и меценатов. Все это во втором зале, декоративном, пестром, театральном, даже веселом, если к Врубелю вообще применимы слова «веселый», «счастливый». Однако был в его жизни период, который можно назвать счастливым, если бы не то, чем он закончился, – смерть сына, сумасшествие, слепота.

Именно что – сюжет для кинематографа. Фильм про человека, который не умел копить, умел только тратить. Сколько бы он ни заработал нелегким, непростым, тщательным трудом, все вылетало со скоростью, близкой к скорости света. Самым ярким эпизодом в фильме мог бы стать эпизод в меблированных комнатах «Париж», в которых Врубель учинил пир горой после того, как ему заплатили 5 тыс. рублей за панно «Утро». Константин Коровин писал, что вечером того дня, когда Врубелю был выплачен гонорар, он отправился поздравить друга в этот самый «Париж», где тот тогда проживал.

Про такую жизнь, как у Врубеля, интересно читать романы, интересно смотреть фильмы, потому что прожить ее было тяжело. Он поклонялся только одному богу – искусству. Слушался только его

И что он увидел? Три номера распахнуты настежь, установлены столы, на столах снедь и напитки, за столами какие-то странные люди (а Врубеля, писал Коровин, всегда окружали странные люди – спортсмены, цирковые артисты, разорившиеся помещики, итальянцы, бедняки, гувернеры) – гульба и веселье. Коровин осторожно спросил: «А где виновник торжества?» Ему указали на диван. Врубель тихонько спал, завернувшись в белую простыню, среди тостов, пения, смеха и звона бокалов. Про такую жизнь, как у Врубеля, интересно читать романы, интересно смотреть фильмы, потому что прожить ее было тяжело.

Он поклонялся только одному богу – искусству. Слушался только его. Сын художника Прахова, у которого молодой Врубель работал над реставрацией фресок в Кирилловской церкви в Киеве, вспоминал, как Врубель нарисовал полотно «Моление о чаше». Великолепное, трагическое. Картину тут же купили. Когда приехали забирать «Моление о чаше», то остолбенели: вместо Христа и ангела на холсте была изображена циркачка с чересчур, пожалуй, черными глазами, в белой пачке на лошади, пролетающая сквозь бумажный круг на арене. Просто Врубель пошел в цирк. Увидел эту циркачку, понял, что не сможет ее не нарисовать, пришел домой и нарисовал на прежнем «Молении…». Без всякой задней мысли. Чистого холста не нашлось.

Вот так же он, прочитав рассказ Анатоля Франса «Святой сатир», счистил с холста почти готовый портрет своей жены и вместо нее написал «Пана», русского козлоногого сатира с седой бородой, голубыми глазами, за спиной которого березки и огромный месяц. И это бы ничего – жена не обидится, но когда он счистил портрет Николая Мамонтова, брата своего покровителя, а вместо него написал портрет гадалки, заказчик был несколько удивлен. Удивленному купцу, который специально приходил позировать, Врубель небрежно объяснил: «Как-то уж очень мне ваша физиономия в моем доме надоела».

Артист

Иное дело, что артиста на эту роль теперь не подобрать. Врубелевские эскапады не сделать так, как их делал сам мастер. Получится хамство или истерика. А он был спокоен. Страстен и спокоен. Любивший его и совсем на него не похожий Коровин, описывая друга, несколько раз поминал маленькую железную пружину. Небольшое, ладное тело, в котором словно сжата железная пружина. Барин. Царевич. Коровин вспоминает одну ссору, происшедшую у Врубеля со знаменитым певцом Федором Шаляпиным. Прославленный и богатый Шаляпин стал жаловаться изруганному в хлам газетами Врубелю на то, как его «эксплоатируют».

 Врубель поморщился и как-то презрительно сказал что-то о деньгах. Шаляпин вспылил: дескать, вы здесь господские разговоры ведете, а я – мужик, я по паспорту – мужик, меня по закону выпороть можно. Врубель моментально и очень спокойно ответил: «Нет, нет, вы ошибаетесь, после реформ Александра II вас уже нельзя выпороть… к сожалению». Эту фразу сейчас не сыграть, не выговорить так, чтобы не получилось хамство. У Врубеля хамства не получалось.

В последнем зале висит удивительнейший рисунок, сделанный им в клинике. Называется «Царевич с соколом».

Врубель любил и умел применять один оптический фокус, который потом полюбил Дали. Изображенное на картине, на рисунке поначалу попросту не замечаешь, но когда заметишь, то это изображение становится центром картины. И кажется удивительным, как можно было этого не замечать с самого начала. Такой фокус использовал Дали в своем «Исчезающем бюсте Вольтера», и так же сработан сокол на рисунке Врубеля.

Стоит хрупкий юноша на фоне стены; за его спиной скошенное окно, в котором виден кусок городского пейзажа; на стене нарисован герб, корона, свиток; но сокола не видишь – видишь орнамент, видишь какие-то сплетающиеся узоры у руки юноши, и вдруг, как во время чтения хорошего детектива, все линии узора соединяются, так что хочется себя хлопнуть по лбу: «Так вот же кто убийца! Как же я его сразу не заметил? Да вот же сокол! Как же я его не заметил?»

А рисовальщик подтверждает: ну да, не заметили. И никто не замечает ни сокола, ни того, что этот юноша в самом деле царевич; все считают, что он галлюцинирует, но я-то вижу: царевич, и на руке у него сокол. Он и сам был таким царевичем. Только работал до последнего мига, до той поры, покуда уже и работать было невозможно. На панихиде по нему священник сказал: «Я верю, будет он в раю, потому что он был работник». Скорее всего, священник был прав.

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №10 (312) 12 марта 2007
    Реформа энергетики
    Содержание:
    Время распутывать

    Чтобы бизнес инвестировал в новые генерирующие мощности, государство должно создать свободный рынок торговли электроэнергией. Вопреки целям реформы российской электроэнергетики, такого рынка в России нет

    Реклама