Фиолетовый рыцарь

Шутка очень смешна, смешна по-эстрадному, по-клоунски, смешна до настоящего хохота в зале, но что-то в ней, в этой шутке, когда она воспроизведена с любовной, а не буквальной точностью, возникает пугающее, страшное, вынуждающее вспомнить финал булгаковского романа про Мастера, Маргариту и дьявола с его подручными

Он был весел. Он был остроумен в жизни и музыке. Он создал единственную в своем роде оперу-скерцо, не оперетту, не оперу-буфф, а именно что своеобразную оперу-шутку. Все эти утверждения верны ровно настолько же, насколько и неверны. Стоит только поставить эту оперу-шутку точно, как сразу обнаружится ее иная, нешуточная природа; как сразу припомнишь все биографические и исторические обстоятельства создания этой шутки.

Парадоксальная точность

Одна из самых парадоксальных постановок нынешнего времени – постановка оперы Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» в Мариинском театре. Она парадоксальна своей точностью. Впрочем, легко быть парадоксально точным в этой опере, сделанной Прокофьевым на основе фьябы (театральной сказки) венецианца Карла Гоцци, последнего защитника импровизационной, бестолковой, народной comedia dell arte (комедии масок).

Любая отсебятина, любой анахронизм, подчеркнутая нелепость, которые так раздражают в современных постановках, здесь оказываются к месту, ибо соответствуют природе того зрелища, которое придумал Сергей Прокофьев в 1919 году в Нью-Йорке, только-только выбравшись из России, проигравшей мировую войну и приступившей к войне гражданской. Четыре месяца 1918 года ехал Сергей Прокофьев по Сибири и Дальнему Востоку, тут, конечно, вспомнишь и фьябу, и comedia dell arte.

И в чем она выражается

Современные режиссеры, оперные в особенности, обожают смешивать времена и страны, подчеркивать всеобщность, всесветность своих постановок, и это начинает раздражать. Коробит, когда в «Иване Сусанине» польские солдаты фигуляют в натовской форме. Но когда в «Трех апельсинах» Труффальдино (Сергей Семишкур) в современном костюме, а маг Челий (Павел Шмулевич) в голубом цилиндре, голубом фраке, голубой мантии – это нормально, ибо соответствует природе представления: нелепая, фантастичная комедия, почему бы здесь не быть смешению времен и костюмов?

Страшно злит, когда в «Отелло» негр Отелло – белый, но если черная рабыня Смеральдина (Кристина Капустинская) не перемазана ваксой, то это – здорово, потому что перед зрителями шутка, обнажающая природу театрального действия, рождающая театр на зрительских глазах… Забыли покрасить в черный цвет – случается. Такой фокус принимаешь с благодарностью. На это подчеркивание театральной условности соглашаешься.

Уж до чего не по себе становится, когда в современных постановках действие переносится в зрительный зал, такое здесь начинается нарушение конвенций… Не для того же зритель платил денежки, чтобы его «вовлекали в действие»? Он ведь смотрит, а не участвует. Зачем смешивать два эти ремесла? Но в «Трех апельсинах» действие, перенесенное в зрительный зал, не нарушает никаких конвенций, поскольку соответствует не только духу этой оперы, но и ее букве.

Если в прологе оперы спорят Трагики, Лирики, Пустоголовые и Комики о том, что надо показывать на сцене, трагедии или комедии, то кто же это, как не зрители? И почему бы тогда им не скандалить в проходах? Даже отступление от авторских ремарок в либретто, которое писал сам Прокофьев, соответствует природе того, что он сочинил в музыке и тексте. Один из Чудаков у Прокофьева ставит перед умирающей от жажды Принцессой Нинеттой (Анастасия Калагина) огромное ведро с водой, а в постановке Алена Маратра Чудак приволакивает Принцессе шляпу с водой. В точку. Тем самым еще сильнее подчеркнута абсурдность, нелепость, оксюморонность ситуации. И всевозможные театральные чудеса: раскрывающиеся люки, механическая крыса, нарезающая круги по сцене, плевок Принца (Андрей Илюшников) в шляпу Труффальдино, после чего из шляпы валит дым, вся эта машинерия здесь тоже ко двору, потому что это сказка, волшебная сказка с превращениями.

Сценография

Даже то, что может представляться абсолютным отступлением от оригинала, при ближайшем рассмотрении оказывается абсолютной ему верностью. «Любовь к трем апельсинам» – итальянская сказка, значит, вали сюда средиземноморский колорит, пальмы с фонтанами, пустыни с песками, сады с апельсинами. Так именно и украшали «Три апельсина». В 1929 году в Московском Большом театре были сварганены такие декорации для трех действий оперы, что антракты, во время которых их меняли, были длиннее актов. «Любовь к трем антрактам» – так прозвали остряки эту постановку.

У художника-постановщика этого спектакля Даниэлы Вилларе ничего похожего на средиземноморскую пышность. Только два цвета – черный и белый. Повторимся: это же сказка… В ней только добро и зло, белое и черное. Разноцветны только костюмы. И минимум того, что можно назвать декорациями. Пустая белая сцена, белые движущиеся перегородки, гигантские прозрачные покрывала, белое и черное, которые то закрывают сцену, то нависают над ней. И снова все верно. На то и comedia dell arte, чтобы при минимуме декораций и максимуме театральных чудес было где разгуляться зрительскому воображению.

Природа шутки

Вот тогда-то становится понятна природа этой шутки 1919 года рождения. Она очень смешна, смешна по-эстрадному, по-клоунски, смешна до настоящего хохота в зале, но что-то в ней, в этой смешной шутке, когда она воспроизведена с любовной, а не буквальной точностью, возникает пугающее, страшное, что-то вынуждающее вспомнить финал булгаковского романа про Мастера, Маргариту и дьявола с его подручными: «На месте того, кто в драной цирковой одежде под именем Коровьева-Фагота покинул Воробьевы Горы, теперь скакал, тихо звеня цепью повода, темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом».

Идейность оперы «Три апельсина» связана с вопросом, который волей-неволей возникает у человека, проехавшего чвсю страну, когда в ней всерьез и надолго приступили к гражданской войне, – зачем в мире зло?

Становится понятно, что не совсем правы те, кто утверждает, будто эта опера – просто веселое, безыдейное, великое искусство для искусства. (Кажется, так утверждал и сам Сергей Прокофьев.) А также те, кто полагает, что и сюжет в этой опере неважен, да и какой в опере возможен сюжет? Только дурацкий. Нет, нет, идейность в этой опере есть. И эта идейность соединена как с музыкой, так и с сюжетом представления; более того, она соединена как с личными обстоятельствами жизни Прокофьева, так и с общественной ситуацией, в которой он очутился.

Эта идейность связана с вопросом, который волей-неволей возникает у человека, проехавшего через всю страну, когда в ней всерьез и надолго приступили к гражданской войне, – зачем в мире зло? Ответ жуток: для того, чтобы помочь добру. Как там у Роберта Пенна Уоррена: «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать». Или у Гете: «Я – силы часть, что без числа творит добро, всему желая зла». Этот эпиграф Булгаков взял для своего романа, где как раз и появляется неуемный шутник Коровьев-Фагот, на поверку оказывающийся мрачнейшим фиолетовым рыцарем.

Личные обстоятельства

Помрачнеешь, если отдашь себе отчет в этом вот соотношении добра и зла в окружающей действительности. Идею об опере «Любовь к трем апельсинам» подал Прокофьеву Мейерхольд в 1917 году. Он же вместе с Соловьевым и Вогаком написал сценарий по сказке Гоцци. Прокофьев потом этот сценарий основательно переработал.

Мейерхольд остался в революционной России. Прокофьев уехал, чтобы вернуться в 1926 году. Мейерхольда убили в 1938-м. Над Прокофьевым топор навис в 1948-м. В 1953-м он умер в один день со Сталиным. И хоронили их в один и тот же день. С превеликим трудом гроб с телом Прокофьева доставили на кладбище через Москву, запруженную скорбящим и давящим друг друга народом. Но в 1919 году до всего этого было далеко. В 1919 году, добравшись до Америки, Прокофьев начал писать веселую оперу про принца, который из-за козней злых придворных и ведьмы заболел ипохондрической болезнью и вылечился от нее смехом, а потом из-за все тех же козней влюбился в три волшебных апельсина, а потом чуть было не погиб, раздобывая апельсины, но чудом спасся и получил в награду принцессу.

В середине работы над веселой, волшебной оперой Прокофьев заболел сначала скарлатиной, потом дифтеритом. В горле у него образовался нарыв. Он не мог говорить и еле дышал. Он находился между жизнью и смертью. Выкарабкался и со свойственным ему черным юмором рассказывал: «Одна женщина прислала роскошный букет, чтобы потом заметить: „Я думала, вы умираете, оттого послала вам такие розы“, слегка пожалев, что цветы пропали даром».

Нарыв в горле, который не дает говорить и дышать и от которого освобождаешься с наслаждением, с несказанным счастьем, поневоле вспоминается, когда Принц разражается целительным смехом. То есть это даже и не смех. Это ритмичный, омузыкаленный хриплый вдох и выдох выздоравливающего: «Ха, ха, ха». Но этого можно было и не заметить, если бы вся предыдущая сцена не разыгрывалась рядом с больничной кроватью на колесиках.   n

Любовь к трем апельсинам. Опера Сергея Прокофьева на основе сценария Всеволода Мейерхольда, Владимира Соловьева и Константина Вогака по сказке Карло Гоцци. Музыкальный руководитель и дирижер – Валерий Гергиев. Режиссер-постановщик – Ален Маратра