Человек и сверхчеловек

Александр Морфов понял, что афинские ремесленники, которые ставят пьесу в пьесе для герцога и его приближенных, и есть главные герои «Сна в летнюю ночь». Это с ними, нелепыми и смешными, идентифицирует себя великий Шекспир

Как и все шекспировские пьесы, эта написана о власти, о том, какая это сласть – власть – и как отвратительны те, кто этой сластью наслаждается. Александр Морфов, поставивший шекспировский «Сон в летнюю ночь» в Театре имени Комиссаржевской (после того, как он поставил там же шекспировскую «Бурю»), превосходно понял и зрителям дал понять смысл самой веселой комедии великого драматурга.

Здравствуй и прощай

Комедия эта сочинена Шекспиром для свадебных торжеств. Пьеса на случай. Любопытно, что «Буря» тоже приурочена к свадебным торжествам. Стало быть, легкий налет театральной халтуры, капустника, елочного или какого-то еще представления веет над двумя комедиями Шекспира, поставленными Морфовым. Просто то, что в 1594 и 1611 годах представлялось халтурой и капустником, с течением времени стало великолепным полем для постановочных экспериментов и театральных эффектов.

Две пьесы, с безошибочной точностью одна за другой выбранные Морфовым, считаются, да и являются знаковыми для Шекспира. «Сном в летнюю ночь» завершается период комедий и исторических хроник. После этой фантастической комедии Шекспир принимается писать свои знаменитые трагедии. «Буря» – последняя пьеса Шекспира. Его прощание с театром.

Не без основания считают, что Просперо, ломающий волшебный жезл и выбрасывающий магические книги, – сам Шекспир, говорящий «прощай» театру, пьесам, актерам. Стало быть, если «Буря» – «прощай» театру, то «Сон в летнюю ночь» – «здравствуй». Шекспир почувствовал себя здесь всемогущим. Он понял, что может в театре все. Может дурачиться, нести околесицу, закатывать трагические монологи, закручивать и раскручивать интригу. Он – всемогущ. И в то же время он – слаб.

Он – актеришка. Живет «по ту сторону Темзы», и похоронят его по ту сторону кладбищенской стены. Если его представление понравится, зрители будут смотреть не отрываясь, а нет – будут зевать, болтать, ходить по проходу. Именно об этом «Сон в летнюю ночь» Морфова. Он понял, что афинские ремесленники, которые ставят пьесу в пьесе для герцога и его приближенных, и есть главные герои «Сна в летнюю ночь».

Это с ними, нелепыми и смешными, идентифицирует себя Шекспир. Афинские аристократы, которые, посмеиваясь и попивая шампанское, смотрят то, что наваляли эти придурки, – не его компания. Эти аристократы вовсе не симпатичны ни Шекспиру, ни Морфову. Подспудная страсть, с которой они изображены, вынуждает вспомнить одно замечательное стихотворение: «Да, страшны эти зрители сытые, с мест кричащие: „Бей! Коли!“» И тогда становится очевиднее, зримее наиважнейшая тема спектакля и пьесы – человечная слабость и бесчеловечное всемогущество.

Человеческий голос

Стоило бы хоть вкратце изложить сюжет «Сна в летнюю ночь», поскольку то, что происходит в «Гамлете», или в «Отелло», или в «Короле Лире», знают даже те, кто не читал этих пьес и не смотрел многочисленных экранизаций и постановок, а то, что происходит в «Сне в летнюю ночь», не всегда понятно даже тем, кто читал пьесу или смотрел спектакль. Потому-то эта пьеса и породила наибольшее количество режиссерских интерпретаций, настолько же знаменитых, насколько отличающихся друг от друга.

Макс Рейнхардт в 1905 году на сцене Берлинского театра выстроил гигантские светящиеся деревья. У Питера Брука в 1970 году в Статтфорде-на-Эйвоне сцена была пуста, над ней пролетали на трапециях эльфы в гимнастических костюмах. У Гренвилла Баркера в 1914 году эльфы были с ног до головы покрыты позолотой, словно закованы в золото. Такую уж пьесу написал Вильям Шекспир в 1594 году специально для своих ребят – режиссеров, людей театра. Делай с ней что хочешь и можешь – ей понравится. Если только тебе хватит сил и воображения.

Афинский герцог Тезей… Какие в древних Афинах герцоги? Вокруг Афин – дремучий лес, в нем германские эльфы, английский леший Пэк, волшебники из рыцарских романов Оберон и Титания. Плевать! Публика – дура, сожрет все, особенно на свадебных торжествах, вали в эту окрошку все подряд! B этой нелепой театральной мешанине становится слышен печальный человеческий голос.

У Морфова это сделано великолепно. Весь спектакль гогочешь над дураками-ремесленниками, которые ссорятся, мирятся, вовсю репетируют трагедию про погибших из-за любви Пирама и Фисбу. Но когда эти самые ремесленники принимаются демонстрировать то, что у них получилось, счастливым и богатым, знатным и взаимно влюбленным только что переженившимся афинским аристократам, а аристократы переговариваются, смеются, пьют шампанское и уходят, не досмотрев до середины, становится так жалко этих ремесленников, что смех застревает в горле.

Разговор с входящими

При том, что Морфов согласен: публика в своем праве, если артисты, режиссер и драматург виноваты в слабости постановки, то пусть получают по полной программе. Зрители пришли отдыхать, а не жалеть ремесленников. Поэтому спектакль начинается с обращения к публике. Еще не открылся занавес, еще не прозвенел второй звонок, а по залу, который заполняется публикой, ходит будущий Филострат и будущий Пэк, артист Александр Ронис.

Разговаривает с входящими, рассказывает о театре, о магазине «Пассаж», в котором театр расположен, сначала даже не понимаешь, откуда раздается голос, потом замечаешь большого красивого человека, который расхаживает по проходу с чашкой чая в руке и треплется: «Вот попросили поговорить перед началом спектакля. Здравствуйте, здравствуйте. О! И питерская критика здесь. Позвольте поднять программку. Знаете старую театральную примету? Если текст роли перед спектаклем упал на пол, то на этот текст надо сесть, вот так. Большое спасибо… Чаю не хотите? А знаете, что это за здание, что это за магазин под нами? „Пассаж“»…

Его основал в 1842 году граф, фамилию которого я опасаюсь не выговорить, граф Стейнбок-Фермор. Выговорил, но вы все равно забудете…» Вот так он беседует с публикой, а потом, после третьего звонка, поднимается на сцену, читает шекспировский пролог, и начинается спектакль. Над сценой висит огромный круг, по которому будут ходить эльфы, их король Оберон, Титания, слуга Оберона, Пэк. По этому кругу будут метаться перепутавшие свои любови молодые герои пьесы. Внизу, на сцене, – ничего. Только стулья и огромный, толстенный гимнастический мат, почти батут, на нем будут репетировать свою трагедию афинские ремесленники. Лес, в котором заблудились влюбленные, обозначается просто – гаснет свет, сквозь дым пробиваются световые столбы. И впрямь светящиеся, таинственные стволы деревьев.

 Нет, без краткого пересказа сюжета не обойтись. Афинский герцог Тезей (Александр Большаков) готовится к свадьбе с царицей амазонок Ипполитой (Ольга Арикова), которую он победил в честном бою. То есть это фигурально сказано – готовится к свадьбе: на сцене Александр Большаков произносит ямбический монолог, очень умело пластая и раздевая Ольгу Арикову.

В самый ответственный момент на сцене появляются знатный афинянин Эгей (Анатолий Горин), его дочь Гермия (Анна Вартанян), влюбленный в нее Деметрий (Евгений Иванов) и Лизандр (Родион Приходько), в которого влюблена Гермия. Ипполита, вскрикнув и подобрав разбросанные одежды, убегает за кулисы, Тезей не спеша застегивает штаны. Начинается интрига: Эгей хочет, чтобы Гермия вышла замуж за Деметрия. Гермия Деметрия не любит. Деметрия любит Елена (Евгения Игумнова). Герцог выносит вердикт: или слушаешься отца, или казнь, или монастырь. Гермия и Лизандр решают убежать из Афин. Следом за ними устремляется Деметрий, за Деметрием Елена. Все четверо попадают в дремучий лес, в котором афинские ремесленники вовсю репетируют трагедию о Приаме и Фисбе ко дню свадебных торжеств герцога. В лесу царствует король эльфов Оберон. Его тоже и в той же манере играет Александр Большаков. Ведь власть везде одинакова, что в мире людей, что в волшебном мире. В волшебном мире она еще страшнее, ибо бесконтрольна, неотвратима.

У Оберона сложности с женой Титанией (Ольга Арикова). Она влюблена в пажа из своей свиты (Григорий Татаренко). Оберону это не нравится. Здесь можно было бы накрутить многое насчет «сексуальной леворукости» Оберона или насчет его ревности, но Морфов при полной скандальности, при абсолютном бесстыдстве своих мизансцен выбирает иную трактовку. Оберону, мощному, бритоголовому, похваляющемуся своей мускульной и всякой прочей силой, нестерпимо, когда ему кто-то не подчиняется.

Артисты и режиссер

Здесь-то и появляются артисты-ремесленники. То есть появляются они давно, с самого начала спектакля они готовятся к своему представлению, которым хотят порадовать публику в день свадебных торжеств Тезея и Ипполиты.

Но в тот момент, когда видишь хамоватого, наглого, приблатненного властелина, понимаешь, как важны эти нелепые, смешные люди, занятые искусством. Оберон с помощью своего подручного Пэка (Александр Ронис) превращает одного из них, любовника-премьера Ника Пузо (Денис Пьянов), в осла. Насылает любовный морок на свою жену Титанию. Та влюбляется в осла и весьма натурально ему отдается.

Кроме того, Пэк с Обероном насылают любовный морок на заблудившихся в лесу Лизандра, Гермию, Деметрия, Елену. Властелин леса и его подручный развлекаются. Они всесильны, даже если порой ошибаются. В конце концов – комедия же! – все разрешается благополучно. Деметрий влюбляется в Елену, Лизандру разрешают жениться на Гермии. Но жест, которым Оберон указывает Титании на длинноухого осла: «Вот с кем ты спала… Будешь теперь спорить со мной?», врезается в память сильнее любого хэппи-энда. Удар, который после всего наносит Оберон пажу, двумя пальцами снизу вверх, под подбородок, разламывает идиллическую картину.

Это не про то, как счастливо окончились злоключения влюбленных. Это про то, как отвратительна власть, даже если она помогает влюбленным разобраться со злоключениями. Тогда становится понятен протагонист Оберона режиссер Питер Пень (Сергей Бызгу). Он – смешной, нелепый. Ни черта у него не получается со спектаклем. Ставил он его ставил, а аристократы, разобравшиеся со своими ссорами и влюбленностями, посмеялись, поболтали и меньше чем с середины представления ушли. Но этот клоун со своими артистами – человек. Поэтому его жалко. А Оберона – нисколько. Сверхчеловека не жалко.